Серия 11
Американский след
День 11 · воскресенье, 7 июля · Кинозал клуба
Серия 11. «Американский след» День 11. Воскресенье, 7 июля 1974
Чёрная «Волга» шла из Ленинграда по пустому воскресному шоссе. За рулём сидел товарищ майор — так его велели называть, без фамилии. Левая рука у него была железная: на руле лежал стальной крюк, а вёл он правой. Глаза у товарища майора были красные, будто он всю ночь не спал.
Олег Седых, переводчик, сидел сзади, рядом с гостем. Иностранцев он возил двенадцатый год — немцев, финнов, однажды японцев. Американца — впервые.
Доктор Ричард Келлер, акустик из делегации по научному обмену, был высокий, сутулый, с седым ёжиком, в светлом летнем костюме. Портфель он держал на коленях обеими руками и за всю дорогу ни разу не выпустил.
Седых хотел глянуть в зеркало заднего вида — и не смог. Зеркало было повёрнуто к потолку.
— Зеркальце сбилось, товарищ майор.
— Не сбилось, — сказал майор.
Больше он ничего не сказал.
Перед Васкелово шоссе вывернуло к станции, и над соснами поднялась водокачка — старая, из красного кирпича, на холме за путями. Наверху — круглый железный бак, рыжий от ржавчины.
Келлер вдруг выпрямился.
— Stop, please. Stop the car.
— Просит остановить, — перевёл Седых.
Майор остановил. Мотор глушить не стал.
Келлер вышел, прошёл по обочине шагов двадцать и встал лицом к холму. Седых вылез следом: переводчик от гостя не отходит. Стоял долго, не шевелясь, чуть наклонив голову набок, будто слушал. Хотя слушать было нечего: сосны да далёкий поезд.
Потом достал из портфеля пузатый складной фотоаппарат. Такие Седых видел у финнов: снимок вылезает сразу, и через минуту на нём проступает картинка. Щёлк — и из аппарата выполз квадратный листок.
Келлер подождал, пока проступит водокачка. Посмотрел на снимок, потом на холм. Перевернул карточку и написал на обороте шариковой ручкой — быстро, наискосок. Два слова. Подчеркнул дважды.
Седых стоял рядом и прочёл. Читать чужое — тоже работа переводчика.
Второй источник
«Second source».
«Второй источник», — перевёл Седых про себя. Источник чего?
Келлер что-то спросил, не оборачиваясь, и Седых перевёл:
— Что это за башня?
— Водонапорная, — сказал майор в открытое окно. — Довоенная. Для паровозов.
Келлер кивнул — будто и не ждал другого ответа. Спрятал карточку в нагрудный карман пиджака, сел в машину и снова взял портфель на колени обеими руками.
— Что он написал? — спросил майор, не оборачиваясь.
Седых помедлил. Двенадцать лет его учили: о гостях докладывать всё.
— Пометку для себя. «Второй источник».
Майор помолчал.
— Пусть пишет, — сказал он. — Источников у нас хватает.
«Волга» тронулась. Водокачка уплыла назад, за сосны.
Обратно в Ленинград она повезёт одного пассажира.
Не читал. Боялся
Из люка в ДОТе выбрались в четвёртом часу утра. Белая ночь уже светлела. Домой шли лесом, по Надиной тропинке, и никто не сказал ни слова. Петя шёл последним.
В штаб собрались к одиннадцати. Петя сел на ящик у верстака и смотрел в пол.
Позже всех прибежал Дима — красный, запыхавшийся.
— Американец приехал! На орловской «Волге». Я отцу на станцию поесть носил — а они у водокачки встали. Вышел дядька в светлом костюме и давай нашу водокачку фотографировать. У них в Америке, видать, водокачек нет.
Никто не засмеялся. Дима посмотрел на Петю и сел.
— Ну, — сказал Саша.
Петя молчал долго. Потом заговорил — тихо, в пол.
— Он позавчера ночью пришёл. Сказал — вернёт папу, если дам дневник. Я достал из кубышки. Одну страницу вырвал — ту, где «Петьке». Не читал. Боялся. А дневник понёс ему.
— В сельсовет? — спросила Ира.
— Он же сказал — свет горит всю ночь. Горел. Я стучать не успел — он уже дверь открыл. А наверху у него… — Петя сглотнул. — Коробка свинцовая на столе, открытая. В ней та круглая штука со стёклышками, про которую Надя говорила. И катушка в плоской коробочке, а на ней написано: «Вера, 1972». Магнитофон. Он мне наушники дал.
— И что там? — шёпотом спросил Дима.
— Шуршит. Как песок. А сквозь шорох — тётенька. Одно и то же: «Миша… я здесь… Миша…» — Петя поднял глаза. — Он сказал: это Вера. Жена. Акустик «Эха». Её Крэт стёр — в ту же ночь, когда папу забрало кольцо. Её никто не помнит. А он помнит. Каждую ночь слушает.
— Он её тогда записал, — добавил Петя. — В семьдесят втором, пока она ещё стояла силуэтом. Тринадцать суток прошли, а голос на плёнке остался. Говорит, плёнка её держит. Потому он её и помнит.
— Как Юркина палочка, — тихо сказала Надя.
— Память держит, — сказала Ира. — А срок? У Веры он вышел два года назад.
В штабе стало тихо. Оконце, что глядело на стену дровяника, тускло блестело, как зеркало.
— Что Орлов ещё сказал? — спросил Саша.
— «Сначала она. Потом твой отец». — Петя сжал кулаки на коленях. — Я отдал. Два дня молчал. Делайте что хотите.
Саша встал. Дима вскочил следом:
— Сань. Кончай. Он же сам сказал.
Саша постоял. Сел обратно.
— Я не про это, — сказал он. — Страница. Где она?
Петя расстегнул нагрудный карман отцовской куртки и достал листок, сложенный вчетверо. Протянул Ире. Сам смотреть не стал.
Клетчатая страница с рваным краем. Буквы крупные, угловатые, химическим карандашом, строчки к концу ползут вверх. Ира начала читать вслух:
Петьке.
Вырастешь — прочтёшь. Не поймёшь — отдай тому, кто поймёт.
Кольцо меня слушает: подойду — гудит. Кретов смеётся, а я знаю.
Кретов и…
Ира запнулась.
— Тут пусто. На целое слово. И карандаша — ни следа.
Она провела пальцем по пустому месту и дочитала:
…говорят: если «Эхо» пойдёт вразнос — гасить тем же тоном, только задом наперёд. 47 герц, сдвиг на полволны, через все динамики разом.
Ядро греется: сорок минут на полном токе — и лампам конец. Пуск — полчаса.
Если увидишь меня, не бойся. Бей в сердце — в катушку.
Батя. 9.08.72
Было слышно, как в оконце бьётся муха.
— Он знал, — сказал Петя. — За три дня до аварии знал.
Ядро — на один раз
— Тут кого-то стёрли, — сказала Ира и положила листок на верстак. — Как маму Нади на кальке: «Склярова З. —» — и пусто.
— Вера, — сказал Петя. — Акустик «Эха». Он же говорил.
— А Кретов — это Крэт, — сказала Надя. Не спросила — сказала.
— Был, — кивнула Ира. Она придвинула тетрадь в клетку и взяла карандаш. — Слушайте. «Задом наперёд» — это он по-своему. А по-научному — противофаза: та же волна, только вверх ногами: где у неё горб, у этой яма. Сложишь — тишина. Сорок семь герц — частота «Эха». Его можно погасить его же звуком, через все динамики сразу — те, что в зале.
— А стёртые стоят в «Эхе», — медленно сказал Саша.
— Погасишь поле — может, оно их и отпустит, — сказала Ира.
Ира переписала две строчки к себе в тетрадь и подчеркнула.
— А вот это хуже. Сорок минут — и лампам конец. Пуск — полчаса. Сорок минус тридцать — десять. На второй пуск не хватит. Ядро — на один раз.
— А вчера? Он же его вставлял, — сказал Саша.
— Лампы еле теплились, — сказала Ира. — Это не полный ток.
— Один пуск — и всё? — спросил Дима.
— И всё. А Орлов пустит его на Веру. У него для неё и плёнка есть. «Сначала она».
Она загибала пальцы.
— Юру стёрли в ночь на двадцать седьмое. Тринадцать суток — это ночь на десятое. Если пуск уйдёт на Веру, к ночи на десятое Юра рассыплется в шум. Потом Анна Сергеевна. Потом… — Ира посмотрела на Надю и не договорила.
— Мама, — сказала Надя.
Петя смотрел на свои руки.
— Он сказал: «Потом твой отец».
— Потом не будет, Петь, — сказала Ира. Сказала мягко, как только могла.
Петя кивнул и больше ничего не спросил.
— Значит, пускать должен не Орлов, — сказал Саша.
— Или Орлов — но не на Веру, — сказала Ира.
— «Генератор американец привезёт в воскресенье. Клуб», — сказал Дима. — Воскресенье — сегодня. На двери клуба с утра бумажка: «Вечерний сеанс отменяется. Мероприятие». Почерк Фомича — скачет.
— А детский?
— В два. «Ну, погоди!». Не отменили.
— Значит, идём на «Ну, погоди!», — сказал Саша. — А после сеанса не выходим.
— Мне надо увидеть генератор, — сказала Ира. — Какой он, где ручки. Папа такие собирал — по снимку разберётся. — Она подняла «Зенит». На нём сидела старая отцовская вспышка — рефлектор-блюдце на кронштейне. — Выпросила. Сказала: в клубе темно. Три лампы дал. Одноразовые: вспыхнула — и всё. Больше, говорит, нету — береги.
— А если там Плоский? — спросил Дима. — Экран же.
— Фонарик возьму, — сказал Саша. — Только через весь зал луч рассыплется. У Сомовых и вплотную — на палец.
— Значит, к экрану не подходим, — сказала Ира.
— Балкон и будка — над фойе, — сказал Дима. — Лестница туда одна, за дверью «Посторонним вход воспрещён». А под балконом — комната ВИА.
— Юрина, — сказал Саша.
— У неё на окне шпингалет сломан, — сказал Дима. — Юра так с репетиций смывался.
— Где засядем?
— На балконе, — сказал Дима. — Оттуда весь зал как на ладони.
— В кинобудке, — сказала Ира. — Там окошки. И никто не полезет: Фомич будку на ключ запирает.
— Решим на месте, — сказал Саша.
До сеанса Ира щёлкала «Зенитом» — без вспышки, лампы берегла: «Волгу» у сельсовета, бумажку на двери клуба, пустую улицу, окно комнаты ВИА со двора.
— Зачем? — спросил Дима.
— Чтобы было.
У клуба Надя вдруг остановилась.
— Он с утра за нами ходит, — сказала она. — Плоский. Как сквозняк в спину. Не оборачивайтесь.
Никто не обернулся.
Балкон летом не открывали
В два часа в клубе давали «Ну, погоди!». Зал набился битком: малышня с мамками, ребята со станции. Хохотали так, что звенели стёкла. Пятеро сидели в последнем ряду и не смеялись.
Когда зажёгся свет и зал повалил к выходу, Саша кивнул на дверь «Посторонним вход воспрещён». В толкучке никто не заметил, как пятеро нырнули за неё и взбежали по лестнице.
Балкон летом не открывали. Шесть рядов откидных кресел, пыль, пахло мастикой и старой бумагой — как в библиотеке за стенкой. Пятеро присели за последним рядом и замерли.
Внизу ходил Фомич — гасил свет, собирал фантики.
— Есть кто? — крикнул он на лестницу. Подождал. — Нету никого.
Подниматься он не стал: за день и так набегался по лестнице в будку. Звякнули ключи. Хлопнула дверь. Стало тихо.
Ждали долго. Луч из щели между шторами полз по стене зала и к вечеру порозовел. Дима шёпотом пересказывал «Ну, погоди!», пока Ира не ткнула его в бок. Саша поймал себя на том, что пальцы опять стучат по колену, — и прижал ладонь к ноге. Клуб — место с эхом. Крэт такие любит.
Ира сняла зал сверху — без вспышки.
В восемь в дверях заскрежетал ключ.
Вошли трое. Орлов — первым, коснулся протезом косяка. За ним — высокий, сутулый, в светлом костюме, с портфелем: американец. Третий, в очках, нёс чемоданчик и озирался.
— Переводчик, — шепнула Ира.
Чемоданчик оказался кинопроектором — маленьким, переносным. Орлов поставил его на стул в проходе посреди зала, щёлкнул чем-то у протеза — и крюк сменился зажимом. Зажимом и правой рукой он заправил плёнку. Ни одного кадра на ней не было: пустая лента, склеенная в кольцо.
Американец сел в задний ряд, за проектором, портфель — на колени.
— Доктор Келлер, — сказал Орлов. — Вы хотели видеть «Кадр». Смотрите.
Переводчик перевёл. Орлов повернул тумблер.
Застрекотало ровно, как метроном. Луч ударил в экран, и экран замигал белым — пустым, в пылинках и царапинах. Запахло горячей плёнкой.
— Мигает, — одними губами сказала Надя. — Он же его зовёт.
А потом пропал звук.
Стрекот оборвался разом, хотя катушки крутились: звук не затих, как при Крэте, а пропал, будто в кино порвалась плёнка. Дима шевельнул губами — и не услышал себя.
В белом мигании на экране проступили люди — серые, как на старой плёнке. Стояли рядом и махали. Мальчишка в панаме набекрень. Старушка в платке. Мужик в ватнике.
— Коля, — беззвучно сказала Ира.
Келлер поднялся. И с портфелем в руке пошёл к экрану.
Тень шла не в ногу
Келлер шёл по проходу медленно, как во сне. Мимо стула с проектором, сквозь луч — и на экране выросла его тень, огромная, во весь холст.
Тень шла не в ногу. Келлер ступал — а она ступала потом, на полшага позже. Он остановился — а она сделала ещё шаг.
Орлов не двинулся. Стоял у проектора боком к экрану — так, чтобы не попасть в отражение, — и смотрел американцу в спину.
Келлер поднялся на сцену и встал перед экраном. Серые люди махали ему. Он стоял не шевелясь и смотрел на них.
А потом из изображения вытянулась рука.
Плоская, серо-белая, по ней бежали полосы, как в застрявшем кадре. Кисти не было — рука кончалась размытой культёй. Она легла Келлеру на грудь плашмя, как утюг, и потянула.
Келлер не крикнул. А может, и крикнул — в этой тишине было не слышно. Его плечо и полгруди ушли в экран, как в воду, и на полотне стали серыми и плоскими.
Ира вскинула «Зенит».
Белое ударило в зал.
На миг всё стало белым — экран, ряды, Орлов, собственные руки. Рука в экране дёрнулась, как от ожога, и хватка ослабла. Половина Келлера вывалилась обратно: он рухнул на колени у края сцены. Портфель отлетел в сторону. Из нагрудного кармана выскользнул белый квадратик и лёг на доски.
«Ещё!» — беззвучно крикнул Саша. Ира выдернула из рефлектора горячую лампу, сунула Диме и полезла в карман за второй.
Но проектор мигал. На мигании, как по ступенькам, рука вернулась — и дотянула. Келлер ушёл в экран целиком, будто и не выпадал.
На полотне среди серых людей стоял высокий сутулый человек в светлом костюме. Он посмотрел на свои руки. Потом поднял одну и помахал.
Вторую лампу Ира так и не вставила.
Орлов протянул зажим к проектору и выключил его. Стало темно. Только экран светился сам — тускло и серо, как окно в пасмурный день. А тишина стояла по-прежнему.
Дима только теперь понял, что всё это время сжимает горячую лампу, — беззвучно ойкнул и затряс ладонью. Пустая лампа-вспышка выскользнула у него из пальцев.
Дзынь!
Звон прорезал тишину, как нож бумагу. И звук вернулся весь разом: тикал остывающий проектор, тяжело дышал переводчик, где-то скрипнуло кресло.
Орлов не дёрнулся и головы не поднял. Нагнулся, взял портфель правой рукой, отряхнул.
Переводчик стоял в проходе, белый как мел.
— Товарищ майор… Где он?
— Доктор Келлер почувствовал себя плохо и уехал в Ленинград. Последним поездом, — сказал Орлов. — Вы его проводили. Запомнили?
Переводчик кивнул. Потом поднял с досок белый квадратик и сунул в карман, не глядя.
— А свидетелям, — сказал Орлов в темноту, не оборачиваясь, — пора по домам.
Экран всё ещё светился
Бежали не чуя ног: вниз по лестнице, через тёмное фойе — в комнату ВИА. Она не запиралась никогда.
Пахло пылью и канифолью. В углу под чехлом стояла Юрина ударная установка. Саша на неё не посмотрел — нельзя было.
Дима дёрнул шпингалет — сломанный, как всегда. Окно распахнулось. Подоконник был низкий, Юре по колено. Перелезли по одному — на траву, в светлый вечер.
Отбежали к кустам сирени. Только тогда Надя оглянулась.
В щели между шторами зала светилось серым. Экран всё ещё светился. Сам.
Ждали шёпотом
В двенадцатом часу ночи у Буровых в ванной горел красный фонарь.
Ванной у Буровых звали пристройку за кухней: отец сколотил её сам, ещё при маме, — цинковая ванна на ножках, рукомойник, титан в углу. Отец с девяти был на ночной смене. Из клуба разошлись по домам к девяти — Ира успела к маминому будильнику, — а когда в домах уснули, собрались снова. Окошко под потолком завесили одеялом. Вода — в вёдрах, ванночки — на табуретке.
Надя первым делом завесила полотенцем зеркальце над рукомойником.
— И в ванночки долго не глядите, — сказала она. — Блестят.
Ира проявляла в бачке. Плёнку она смотала, не дощёлкав: снято шесть кадров, остальные пусть пропадают — не до них. Бачок, ванночки, бумагу и лупу Ира принесла из отцовского чулана. Десять минут по будильнику — Саша завернул его в отцовский ватник, чтобы не тикал, и только поглядывал на стрелки. Потом закрепитель, потом вода из ведра. Плёнку повесили сохнуть на верёвку.
Ждали шёпотом.
— Он его нарочно, — сказал Дима. — Американца. Генератор взял, а американец ему больше не нужен.
— Теперь у него всё, — сказала Ира. — Ядро, дневник, генератор. — Она помолчала. — А генератор я так и не сняла.
— Вспышка его оторвала, — сказал Саша. — Почти.
— На миг, — сказала Ира. — А надо ровный свет. Сильный. Чтобы не мигал.
Саша поднял голову.
— Прожектор. Там же на сцене прожектор стоит.
Саша открыл «Дневник пропавших» на девятой странице и написал: «РИЧАРД КЕЛЛЕР. Американец. 7 июля, клуб. Плоский. Лицо —». Девятый крестик лёг на клуб, рядом с четвёртым.
Когда плёнка подсохла, Ира подняла её к фонарю. На негативе всё было наоборот: чёрное — белым, белое — чёрным.
— Напечатаю контактом, — сказала она. — Без увеличителя.
Она положила на табуретку лист фотобумаги, на него — плёнку, сверху — стекло из рамки. Саша щёлкнул выключателем: свет на две секунды. Ира считала про себя, не вслух. Потом лист — в проявитель.
Два пальца
Картинки проступали все разом, как из тумана. Ира повела над ними отцовской лупой — от первой к последней.
Первый кадр: «Волга» у сельсовета. А у самого края, в стекле Доски почёта, — размытая серая фигура. Далеко.
Второй: бумажка на двери клуба. Фигура — у края, в окне клуба. Ближе.
Третий: пустая улица. Фигура — у края кадра, в полный рост, размытая, как сквозь мокрое стекло.
Четвёртый: окно комнаты ВИА со двора. Фигура — в треть кадра.
Пятый — зал сверху. Серое пятно закрывало полкадра: оно стояло вплотную к объективу.
— Он за нами ходил, — прошептал Дима. — Весь день. Всё ближе.
Шестой кадр был последним — тот, со вспышкой.
Зал в белом свете. Экран — белое пятно, у его подножия — крошечная фигурка в светлом костюме, на коленях. Вместо лица — серое смазанное пятно. А посреди зала, у проектора, стоял Орлов. Не боком, как всегда, — лицом. Смотрел прямо в объектив, будто знал, куда смотреть. Два пальца правой руки он держал поднятыми.
— Он знал, где мы, — сказала Ира. — И знал, что я сниму.
— Два пальца, — сказал Саша.
— Два дня, — сказал Петя.
Ира посчитала:
— Восьмое. Девятое. Ночь на десятое — Юрина последняя. Он пустит ядро в последнюю ночь.
— Значит, и мы — в последнюю ночь, — сказал Саша. — Только пуск будет наш.
Контактный лист в ванночке темнел дальше — Ира забыла его вынуть. Под лупой зал, ряды, экран ушли в черноту. Последними остались два белых пальца.
Продолжение — в серии 12.
Улика для подписчиков
Улика № 11. Страница из дневника Сергея Логвиненко, кузнеца, — та, что начинается словом «Петьке». Петя вырвал её в ночь на 6 июля, не читая, и два дня носил сложенной вчетверо в нагрудном кармане отцовской куртки. Химический карандаш, 9 августа 1972 года — за три дня до аварии. В одной строке — пустое место на целое слово.
Чьё имя здесь было?
Приложение
