Серия 6
Отражение в тумане
День 6 · вторник, 2 июля · Поляна у старой вырубки
Серия 6. «Отражение в тумане» День 6. Вторник, 2 июля 1974
Фёдор Громов выехал с машинного двора в пять утра. Сенокос ждать не умеет: на дальних покосах за лесом третий день лежало сено, и если сегодня его не поворошить, к выходным оно сопреет.
Туман стоял такой, что фары упирались в него, как в стену. Белая ночь кончилась, а утро так и не началось. Всё вокруг было одного цвета — цвета молока, разбавленного водой.
«Беларусь» шёл по лесной дороге медленно, переваливаясь на корнях. Дизель стучал ровно и сыто: тук-тук-тук-тук. Громов любил этот звук. Двадцать лет за рычагами — а всё равно любил.
На Доске почёта у сельсовета висела его карточка: «Лучший механизатор». Снимали прошлой осенью, и вышел он на ней строгий, как прокурор. Жена смеялась.
За домом физиков дорога выходила на поляну у старой вырубки. Тут Громов всегда сбрасывал газ: посреди поляны, в колее, стояла лужа — длинная, как корыто, и не высыхала даже в жару. В прошлом году он засел в ней по самые ступицы.
Изо рта у него вдруг пошёл пар.
Громов удивился. Второе июля — какой пар? По капоту ползли белые иглы инея, тонкие, как на январском окне.
Он остановил трактор шагах в двадцати от лужи и спрыгнул в мокрую траву — посмотреть колею. Дизель стучал на холостых: тук-тук-тук.
Вода в луже была чёрная и гладкая, как стекло. В ней отражалось небо — белое, пустое, — и сам Громов: ватник, кепка, широкие плечи. Лица было не разобрать. Так, светлое пятно.
А за плечом у него стоял кто-то ещё.
Серый. Плоский, будто вырезанный из старой газеты. По нему бежали бледные полосы, как по испорченной плёнке. Руки висели вдоль тела и кончались ничем — смазанными пятнами.
Громов обернулся. Позади был только трактор и туман.
Он снова посмотрел в лужу. Серый стоял ближе.
— Тьфу ты, — сказал Громов вслух. — Не выспался.
Голос прозвучал глухо, будто в подушку. Запахло горячим и едким — как в кинобудке, когда киномеханик перегреет плёнку.
Дизель кашлянул и заглох.
Стало тихо. Так тихо, что Громов слышал, как стучит в ушах кровь. Он хотел отвести глаза от лужи — и не смог. Стоял, нагнувшись, как над колодцем.
Гладь дрогнула, хотя ветра не было. Из воды, не разбивая её, поднялась серая рука без кисти.
Ноги постояли над пустой поляной
Впереди, там, где дорога уходила с поляны в лес, в тумане что-то стояло.
Две ноги. Длинные, тонкие, серо-голубые, коленями назад — как у кузнечика. Выше колен их съедал туман.
Ноги переступили. Они шли на стук мотора. Но мотор молчал.
Громов их не видел. Громов смотрел в лужу.
Ноги постояли над пустой поляной — и ушли в лес длинными беззвучными прыжками.
Когда туман сошёл, на поляне стоял трактор. Белый от инея, как в январе. Дверца кабины была открыта. В траве у колеи лежала кепка.
В луже отражалось небо. И больше ничего.
Лица не было
Новость принёс Коля Сомов — Сашин сосед, одиннадцать лет, панама набекрень. Он влетел в штаб без стука.
— Громов пропал! Трактор в лесу стоит! Весь белый!
— Как — белый? — не понял Дима.
— В инее! Дядя Гоша видел!
Ира пришла последней: мама довела её до калитки Буровых и сказала при всех: «К Наде — можно. К дому физиков — ни ногой. В девять — дома». Ира шла красная, как своя кофта.
К девяти у сельсовета собралась толпа.
Жена Громова сидела на ступеньках крыльца и повторяла одно и то же:
— Не пил он! Третий год в рот не берёт! Третий год!
Участковый Зайцев стоял над ней с планшетом.
— Разберёмся, гражданка Громова.
— Я с летнего лагеря ехал, с дойки, — рассказывал дядя Гоша с молоковоза, уже в пятый раз. — Гляжу: стоит. Белый, как в январе! Трава кругом — тоже белая. А лужа в колее — ни льдинки, гладкая, как зеркало. Я пускач дёрнул — не берёт. Будто замёрз.
— Низина там, — сказал Зайцев и захлопнул планшет. — Туман. Бывает. А Фёдор отоспится у кого-нибудь на сеновале — объявится.
Дима протолкался к дяде Гоше.
— Дядь Гош, а какой он, Громов?
— Федька-то? Да кто ж Федьку не знает! Здоровый такой. В ватнике. В кепке.
— А лицо?
— Лицо как лицо. Обыкновенное. Нос… — Дядя Гоша потёр лоб. — Тьфу. Двадцать лет в одной столовой обедаем — и не вспомню.
Он оглянулся на жену Громова. Та смотрела на него снизу вверх, и по щекам у неё текли слёзы.
— Он у меня… — начала она. И замолчала.
Ира стиснула край рукава. Так уже было. С тётей Тоней. Все помнили синий платок в белый горошек — и никто не мог вспомнить её лица.
Доска почёта висела у крыльца, под стеклом. Три ряда карточек: доярки, механизаторы, учителя. Галина Андреевна — в нижнем ряду, среди учителей. А в середине, над подписью «Лучший механизатор», была карточка, на которой вместо лица — пятно. Серое, смазанное, будто по снимку провели мокрым пальцем.
Ватник был. Кепка была. Лица не было.
— Фотограф руки не помыл, — громко сказал кто-то в толпе. Никто не засмеялся.
Ира подняла «Зенит» — снять карточку. Надя потянула её за рукав.
— Не стой перед стеклом, — шепнула она. — Долго — не стой.
Наверху, в окне второго этажа, качнулась занавеска.
Коля Сомов вертелся рядом и дёргал Иру за кофту:
— Ир! А у меня на чердаке плёнка есть! Старая, кино! Покажу, хочешь?
— Потом, Коль, — сказала Ира, не оборачиваясь.
На лавке у колонки Саша раскрыл «Дневник пропавших» и вывел на пятой странице: «ФЁДОР ГРОМОВ. Тракторист. Ватник, кепка. Лицо —».
И остановился. Он видел Громова сто раз — на тракторе, в очереди за квасом, на собрании в клубе. Карандаш висел над бумагой.
— Не помню, — сказал Саша.
— Никто не помнит, — сказала Надя. — Как тётю Тоню.
— Значит, это тот, серый, — сказал Дима. — Из зеркала.
Петя крутил в пальцах гайку и смотрел в сторону леса.
— Тётю Тоню потом видели, — сказал он. — В зеркале. Она махала. Значит, и этого видно. В луже.
— Значит, живой, — сказал Саша и захлопнул тетрадь.
Холодная. Как в погребе
В штабе Надя молча положила на ящик блокнот и раскрыла.
Дверной проём, а в нём — две тонкие ноги. «14.VI». Витрина сельпо с плоской фигурой без кистей. «17.VI». Сутулая куча хлама с искрой внутри. «20.VI».
— Это я рисовала, — сказала она. — Моей рукой. И числа мои. А я не помню. Ни одного.
Ира долго смотрела на числа.
— Четырнадцатое июня, — сказала она тихо. — Юра тогда ещё был.
— Ты их увидела раньше, чем они пришли, — сказал Дима. Шутить он не стал.
Последнюю страницу Надя не показала. Закрыла блокнот и прижала к груди.
— И ещё. Вчера у нас был гость. Тот самый. Чай пил из маминой чашки, про маму спрашивал — когда приедет. А уходя сказал: «Лампу на ночь не гаси».
Саша вскочил так, что ящик под ним опрокинулся.
— Он у тебя дома был?!
— Откуда он знает про лампу? — спросила Ира.
Надя покачала головой. Про лампу она не говорила никому.
Саша прошёлся по сараю — от двери до стены и обратно. Кулаки у него были сжаты.
— Значит, так. Он за нами ходит. А мы — за ним. И за ними. Громова видно — значит, живой. Идём смотреть.
Он раскрыл «Дневник пропавших» и пририсовал на краю карты лес, а в лесу — поляну. Пятый крестик встал за домом физиков. Опять вокруг него.
— Поляна у старой вырубки, — сказала Надя. — Я знаю дорогу. Лесом, в обход дома физиков.
Ира посмотрела на неё с благодарностью. «К дому физиков — ни ногой». Про лес мама ничего не говорила.
Пошли Надиной тропинкой: муравейник, камень, похожий на спящую корову, потом направо, через ельник. Дом физиков остался справа, за соснами: мезонин мелькнул и пропал. Ира старалась туда не смотреть.
Поляну они услышали раньше, чем увидели. Вернее — не услышали. В лесу кругом стрекотали кузнечики, а впереди было тихо, как в пустой комнате.
Трактор стоял посреди поляны. Три часа дня, июль, солнце жарит — а он был белый. Иней лежал на капоте, на крыльях, на стёклах кабины, на огромных задних колёсах. Трава вокруг тоже была белая — широким кругом, до самых сосен. Будто кто-то вырезал из лета кусок января и положил на поляну.
Петя присел у края леса и тронул траву. Отдёрнул пальцы.
— Холодная. Как в погребе.
Дверца кабины так и стояла открытой. Кепка лежала в траве, белая от инея. А впереди, шагах в двадцати от трактора, блестела лужа — длинная, гладкая, ни морщинки. В ней отражалось небо.
— К луже не подходите, — сказала Надя. — И перед ней не стойте.
Никто и не собирался.
И тут Дима поднял руку. С лесной дороги шёл звук — не трактор, легковая. Мотор урчал мягко и неторопливо, как сытый кот.
Между соснами мелькнуло чёрное.
— «Волга», — выдохнул Дима.
— Прячемся! — сказал Саша.
Прямо над Диминой головой
На краю поляны, у самой дороги, лежала старая сосна — бурелом, вывороченный с корнем. Ствол в обхват, кора облезла. Пятеро нырнули за него и присели в папоротнике — плечом к плечу, носом в сухую хвою.
«Волга» встала на дороге, шагах в тридцати. Хлопнула дверца.
Гость вышел на поляну в своём длинном плаще. На груди у него на ремне висела коробка — вроде тех, с какими ходят геологи: стеклянное окошко, под ним стрелка. В правой руке — компас. Через плечо — кожаная полевая сумка.
Он постоял, глядя на трактор. Потом пошёл вокруг — медленно, то и дело опуская глаза на стрелку. Шаги у него были неровные: длинный, короткий, длинный. Будто он нарочно сбивал ногу. У задних колёс остановился и коснулся инея протезом. Металл о металл — тихо звякнуло.
У лужи стрелка в коробке задёргалась. Это было видно даже отсюда. Гость что-то записал в блокнот, сунул блокнот в карман плаща, огляделся — и пошёл прямо на них.
Пятеро перестали дышать. Петя зажал гайку в кулаке, чтобы не звякнула.
Гость подошёл к сосне и встал по ту сторону ствола — так близко, что Ира видела полу его плаща и пыльный носок ботинка. Снял с плеча сумку и положил на ствол. Прямо над Диминой головой.
Постоял, глядя на лужу. И пошёл обратно — уже без сумки.
Дима посмотрел вверх. Сумка лежала на стволе прямо над ним, и ремень свисал у самого его носа.
Саша замотал головой: нет! Ира вцепилась Диме в рукав. Дима осторожно высвободился.
Гость был уже у лужи, спиной к ним. Дима поднял руку и нащупал пряжку. Кожа была тёплая от солнца. Пряжка поддалась.
Внутри лежали карандаши, коробок спичек, моток бечёвки. И сложенный вчетверо лист — тонкий, полупрозрачный.
Калька.
Дима потянул её двумя пальцами — медленно, как занозу. Калька шуршала, и каждый шорох казался ему громом. Гость у лужи не обернулся.
Дима сунул кальку под тельняшку, застегнул пряжку и сполз в папоротник. Его трясло. Но он ухмыльнулся — криво, одним углом рта.
— Псих, — одними губами сказал Саша. Глаза у него были бешеные.
Гость присел на корточки у края лужи. Во мху что-то блеснуло. Он поддел это крюком протеза и поднял к свету.
Осколок зеркала. Треугольный, с ладонь, в обломке металлической рамки.
Гость поднёс осколок к лицу и замер. Смотрел в него долго и неподвижно — так смотрят в окно поезда.
А с той стороны поляны, из леса, пополз туман. Среди бела дня.
Рука потянулась к гостю
Туман шёл стеной — густой, как молоко. Он перевалил через кусты, накрыл лужу, трактор, дорогу. Солнце в нём стало белым кружком, потом пропало совсем.
И всё посерело. Сосны. Трава. Ирина красная кофта стала серой, как на старой фотографии. Ира посмотрела на свои руки — руки тоже были серые.
Пропали кузнечики. Пропал ветер в соснах. Запахло горячей плёнкой — сладко и едко, как тогда, у проектора.
Гость сидел у лужи на корточках, с осколком у лица, и не шевелился.
Гладь лужи дрогнула, хотя ветра не было. Из воды, не разбивая её, поднялась рука. Серая, плоская, будто вырезанная из газеты, в бледных бегущих полосах. Кисти не было: рука кончалась смазанным пятном, как недорисованная.
Рука потянулась к гостю — медленно, как во сне. К колену, к поле плаща.
Надя зажала себе рот ладонью.
Гость поднял глаза от осколка и посмотрел на руку — спокойно, как смотрят на осу, севшую на рукав. Не встал. Не отшатнулся.
Он поднял протез и постучал им по коробке на груди.
Тук. Тук. Тук. Тук.
Ровно. Как метроном.
— Зовёт, — одними губами сказала Надя.
Тишина стала глубже — такой глубокой, что Саша перестал слышать собственное дыхание. Где-то вверху, в тумане, хрустнуло — как лёд на луже под каблуком.
А в сером молоке проступили ноги.
Две. Длинные, тонкие, серо-голубые, коленями назад. Выше колен их съедал туман. Ноги переступили — и пошли по кругу, вдоль края поляны. Медленно. Широко. Будто что-то искали.
Рука в луже замерла.
Ноги пошли на второй круг — ближе. Гость стучал.
Рука дрогнула. И ушла в воду — разом, как уходит кадр, когда дёрнут плёнку. Гладь сомкнулась. В луже снова было небо.
Туман поредел. Сквозь него проступило солнце. Сосны снова стали зелёными, а кофта — красной.
Гость перестал стучать. Теперь он стоял — когда только успел встать? — и не двигался. Ни шага. Ни вздоха.
Ноги прошли совсем рядом с ними — суставы гнулись назад, беззвучно, будто на шарнирах. Саша почувствовал, что пальцы у него сами отбивают по колену ритм — Юркин ритм. Ира накрыла его руку своей и сжала. Пальцы замерли.
Ноги постояли. Потом ушли длинными прыжками в лес — туда, где за соснами был дом физиков.
В соснах свистнула птица. Потом другая.
Гость завернул осколок в носовой платок и спрятал во внутренний карман. Забрал сумку. Внутрь не заглянул. На краю поляны он оглянулся — прямо туда, где они прятались. Секунду. Две.
Потом ушёл к машине. Мотор «Волги» заурчал и стих за соснами.
Выбрались не сразу. Надя первая посмотрела на лужу — издали, не останавливаясь.
В луже было небо. А в небе, глубоко, как на дне колодца, стоял человек в ватнике. Серый, без цвета. Без лица. Он махал рукой — медленно, будто прощался.
— Живой, — сказала Надя. — Он там живой.
С трактора упала капля. Потом ещё одна. Иней таял — разом, весь, будто его выключили. Капли стучали по железу: кап. Кап. Кап.
Ровно.
— Бегом! — сказал Саша. — Не в ногу!
И они побежали врассыпную, спотыкаясь, кто как, — прочь от поляны.
Он знает больше нас
В восемь вечера, в штабе, Дима вытащил из-под тельняшки кальку — мятую, тёплую — и положил на ящик.
— Вот, — сказал он. — Трофей.
— Псих, — сказал Саша. Но уже без злости.
Сначала говорили не о кальке.
— Их двое, — сказала Надя. — И они не вместе. Серый ушёл, как только пришёл тот, на ногах.
— Не ушёл. Сбежал, — сказал Дима. — Надо их как-то звать. А то всё «оно» да «оно».
— Тот, на ногах, — Крэт, — сказала Ира. — Как на плёнке.
— А из лужи — Плоский, — сказал Дима. — Надя его ещё тогда так назвала. А у вагона — Железный.
Петя дёрнулся, но промолчал.
— Гость позвал одного, чтобы прогнать другого, — сказала Ира. — Нарочно. Как с метрономом.
— Утром, наверно, было так же, — сказал Саша. — Трактор стучал ровно: тук-тук. Крэт пришёл на стук. А Плоский успел раньше. Они друг другу мешают. Как два пса у одной миски.
— Значит, их можно стравить, — сказал Дима.
— Можно, — сказал Петя. Он крутил в пальцах гайку. — Только тот, кого позвал, потом придёт за тобой.
Тогда развернули кальку.
Это была карта. Посёлок, нарисованный тонким карандашом, — точнее, чем у Саши в «Дневнике». Станция. Ветка с тупиком. Сельпо. Клуб. Озеро. Пунктир от подстанции через лес — к дому физиков. И кружки. Десятка полтора, почти все — вокруг дома физиков, как круги на воде.
— Камень, — тихо сказала Надя.
На полях столбиком шли пометки — чернилами, мелко и аккуратно. Ира читала вслух:
— «27.06 — Э — дом ф.» Это Юра. «28.06 — К — Синицына». «29.06 — М — тупик. Зуев». «30.06 — Э — клуб». — Она подняла глаза. — Анна Сергеевна. А имени нет.
— «2.07 — К — поляна у вырубки. Громов. Иней», — дочитал Саша. — И знак вопроса. Он ещё утром всё знал.
— Э — где Юра и Анна Сергеевна, — сказала Ира. — Это Крэт. К — тётя Тоня и Громов. Плоский. М — Зуев…
— Эскимо, кефир, молоко, — сказал Дима.
Никто не засмеялся. Потом Петя фыркнул — коротко, против воли. Стало чуть легче.
— У него свои имена, — сказала Ира. — Не наши. Он знает больше нас.
Над датами, отдельно от всех, стояла ещё одна пометка: «12.08.72 — Э, К, М — дом ф.». Петя увидел её первым. Двенадцатое августа. Он знал эту дату наизусть: в этот день отец ушёл из дома и не вернулся. Петя ничего не сказал. Только отодвинулся от кальки, будто она была горячая. Ира тоже узнала дату. Посмотрела на Петю — и промолчала.
А в самом низу, другими чернилами, была приписка: «Склярова З. — Т. С., сб.».
Надя прочитала её сама. Губы у неё побелели.
— Склярова З. — это бабушка. Т. С. — Татьяна Склярова. Мама. — Она подняла глаза. — В субботу.
— А если он нарочно? — вдруг сказала Ира. — Оставил сумку — и ушёл. Чтобы мы взяли.
Никто не ответил.
Саша сложил кальку вчетверо и сунул в «Дневник пропавших», между пятой и шестой страницей.
— К твоей маме он не подойдёт, — сказал он Наде. — Не пустим.
Без двух минут девять Ира влетела в свою калитку. Мама сидела на крыльце, на коленях — будильник.
— Где была?
— У Нади.
Мама потянула носом.
— Хвоей пахнет. И ещё чем-то… горелым.
Ира ничего не ответила. Мама долго смотрела на неё, потом встала и ушла в дом.
Здравствуй, Гриша
Наверху в сельсовете, в своей комнате, Орлов запер дверь на ключ и включил настольную лампу.
Из кармана он достал носовой платок и развернул. На платке лежал осколок — треугольный, с ладонь, в обломке металлической рамки. По краю рамки шли винты.
Орлов прислонил осколок к чернильнице и долго смотрел в него. В зеркале было его лицо — скулы, седые виски, усталые глаза. За плечом — стена, плащ на гвозде, бледное окно белой ночи.
Лампа мигнула. Запахло горячей плёнкой.
За плечом в осколке стоял кто-то ещё. Серый, плоский, без лица — будто кадр сполз и никак не мог встать на место. По нему бежали бледные полосы.
В комнате за спиной у Орлова никого не было.
Он не обернулся. Только положил протез на стол — тихо, чтобы не стукнуть.
— Здравствуй, Гриша, — сказал Орлов.
Продолжение — в серии 7.
Улика для подписчиков
Улика № 6. Копия карты из полевой сумки гостя из Ленинграда. Калька, карандаш, пометки на полях — чернилами. Дима вытащил её 2 июля на поляне у старой вырубки. Гость пропажи пока не хватился.
Что значат буквы Э, К и М?
Приложение
