Аппарат

Серия 12. «Аппарат» Дни 12–13. Понедельник, 8 июля — вторник, 9 июля 1974

Василий Фомич жил через дорогу от клуба. Из окна его кухни были видны крыльцо, афиша и маленькое окошко кинобудки под самой крышей.

В ту ночь ему не спалось. Ключ от клуба товарищ майор вернул ему в десятом часу, у калитки, сам — и ни слова не сказал про своё «мероприятие». Фомич не спрашивал. Пятнадцать лет директором — научишься не спрашивать.

В третьем часу ночи окошко будки замигало белым.

Фомич надел пиджак прямо на майку, взял связку ключей и пошёл через дорогу. Белая ночь стояла светлая, как вечер. Дверь клуба была заперта. А сверху, из-за двери, шёл ровный стрекот.

Аппарат.

Он поднялся по лестнице и отпер будку своим ключом. Большой проектор работал сам. Лампа горела, мотор стрекотал, катушки крутились — пустые. Плёнки в аппарате не было ни метра.

— Это кто ж тут балует? — спросил Фомич.

Никто не ответил.

Он заглянул в окошко, в зал. Луч упирался в экран, и экран мигал белым — пустым. А в белом проступило серое. Ровное, как туман за окном вагона. И в этом сером стоял мальчишка — маленький, в панаме набекрень. Лица не разобрать: пятно.

Мальчишка бил ладонью в экран. Изнутри.

Беззвучно. Удар — и полотно выгибалось, будто его толкали из-за стены. Удар — и снова.

— Сомов, что ли? — сказал Фомич. — Колька? Так он же к тётке в Ленинград уехал. Лида говорила…

Он дёрнул рубильник. Мотор умолк, лампа погасла, катушки покрутились и встали.

А экран светился. Сам. Тускло и серо, как окно в пасмурный день. И маленькая ладонь била в полотно — раз, и ещё раз.

Фомич постоял. Потом сказал вслух, громко, чтобы самому слышать:

— Сквозняк. Окно в комнате ВИА опять не закрыли.

Он запер будку, запер клуб и пошёл домой. Утром на двери клуба висела бумажка. Буквы скакали, как всегда у Фомича: «Кино не будет. Ремонт аппаратуры».

К аппарату он больше не подходил. Пусть район разбирается.

Надя стояла

Про бумажку на клубе Дима узнал в сельпо, в очереди за хлебом. А заодно и про остальное: Фомич с утра всё рассказал Клавдии Ивановне, а Клавдия Ивановна — всей очереди.

— Аппарат ночью сам включился, — выпалил Дима в штабе. — Пустой, без плёнки. А на экране — пацан в панаме. Ладошкой в экран стучит. Фомич говорит — сквозняк.

— Коля, — сказала Надя.

— Он к нам стучится, — сказал Саша. — Он нас в воскресенье видел. Из экрана.

Ира уже разворачивала носовой платок. В нём лежал обрывок Колиной плёнки — восемь кадров: на трёх серое, на пяти машет Коля.

— Плоский держит его там, где его видно, — сказала она. — Сейчас Колю видно в клубе. Покажем на экране его кадры — он к ним и выйдет. А потом — ровный свет. Сильный.

— Прожектор, — сказал Саша. — На сцене. Юрка на репетициях сам его включал — для красоты. Рубильник за кулисой.

— Так мигание ж Плоского зовёт, — сказал Дима.

— Зовёт, — сказала Ира. — Пусть. Нам и надо, чтобы дверь открылась. Только сразу — свет.

— А звать кто будет? — спросил Петя.

— Я, — сказала Надя.

Все посмотрели на неё.

— Мне маму звать, — сказала Надя. — Завтра ночью. Надо уметь.

Клуб стоял запертый, с бумажкой на двери. Дима поддел перочинным ножом раму в комнате ВИА — шпингалет так и висел сломанный, — и окно подалось. Ира передала в окно папин домашний проектор в дерматиновом футляре.

В зале было холодно. Не прохладно — холодно, как в погребе. На железных ножках кресел белел иней. А экран светился сам — тускло и серо.

— Он здесь, — сказала Надя и не обернулась.

Ира поставила проектор на стул в проходе — там, где в воскресенье стоял орловский. Склеила кольцо: Колин обрывок и метр пустого хвоста от папиной плёнки. Саша взбежал на сцену, к прожектору, — большому, на треноге, со стеклом толщиной в палец. Дима встал у двери в фойе: если Фомич. Петя — у окна. Надя спустилась к самой сцене и встала перед экраном.

Перед экраном. Неподвижно. Таких Плоский и берёт.

Надя стояла.

Ира щёлкнула тумблером. Застрекотало. Экран замигал — белое, белое, белое, — и на миг, огромный, во всё полотно, мелькнул маленький Коля: рука вверх, рука вниз. И снова белое. И снова Коля.

А потом рука замахала быстрее. Не по кадрам — сама.

Коля шагнул из глубины к самому полотну — серый, в панаме, — прижал к нему обе ладони и закричал. Беззвучно. Полотно выгнулось.

И за его плечом, в сером, проступило плоское. Рука без кисти легла Коле на плечо — плашмя, как утюг.

— Свет! — крикнула Ира, и Саша рванул рубильник.

Прямо на сцену, на доски

Прожектор ударил в экран.

Не мигнул — ударил ровно и бело, как солнце в окно. Мигание проектора утонуло в нём, как спичка в полдень. Плоская рука на Колином плече дёрнулась, как от ожога.

— Коля! — крикнула Надя. Так громко её не слышал никто и никогда. — Коля Сомов! Иди сюда!

Коля толкнулся — и вывалился из экрана. Как из воды. Прямо на сцену, на доски, в белый круг прожектора. Поднялся на ноги и обернулся к экрану.

Живой. В клетчатой рубашке, в панаме набекрень, босой.

Ира выключила проектор. Там, в глубине, ещё стояли и махали другие: старушка в платке, мужик в ватнике, высокий человек в светлом костюме.

— Антонина Петровна! — крикнула Ира.

Старушка не обернулась: свет до неё не доставал, а её кадров на плёнке не было. Они уходили вглубь, в серое, — и пропали. Саша держал луч, пока серое не погасло совсем.

С края сцены закапало: иней таял под прожектором. Кап. Кап. Ровно. Дима молча сдёрнул пыльную кулису и бросил под капель.

— Знаем мы вас, — сказал он неизвестно кому.

Коля сел на доски и затрясся. От него тянуло холодом, как от бидона из ключевой воды.

— Я стучал, — сказал он. — Я вам стучал, стучал… А вы не слышали.

Потом увидел Иру.

— Ир… Я ж тебе кино обещал показать. Дедово.

Ира отвернулась. У неё дрожали губы.

· · ·

Тётя Лида стояла у калитки, когда они привели Колю. Она посмотрела на него — и долго не могла ничего сказать. Потом взяла его лицо в ладони.

— Лицо… — сказала она. — Я ж твоё лицо забыла, Коленька. Как же я… — И заплакала. — От тётки вернулся?

Коля посмотрел на Сашу.

— От тётки, — сказал Саша.

Днём в штабе он открыл «Дневник пропавших» на шестой странице и под «Живой. Машет» дописал: «8 июля. Вернули». Шестой крестик на карте обвёл кружком. Первый кружок за двенадцать дней.

— Свет и имя, — сказала Ира. — Работает.

— Теперь я умею, — сказала Надя.

До Юриной последней ночи оставались сутки.

Схема правильная

Ира искала в чулане тумблер и провода. А нашла папку — под жестянками с папиной хроникой: «Первомай-71», «Линейка 1.IX.73», «Ёлка в клубе 31.XII.73». Серая, с завязками. На ней карандашом стояла одна буква: «Э».

Внутри лежали синьки. Длинный зал, а вдоль стен — квадратики в ряд, частые, как зубья гребёнки. От каждого — линия, и все линии сходились в один ящик у двери. У ящика подпись: «Ввод». В углу каждого листа — «Гвоздикин Г.» и год: 1968, 1969.

Ира узнала зал сразу. Она сама печатала его — с плёнки тёти Тани: динамики в рост, как шкафы.

Папа строил «Эхо».

Отец пришёл с работы в семь. Мама задержалась в школе: учителя докрашивали парты. Ира ждала на кухне, папка лежала на столе. Отец увидел её с порога и остановился. Он побледнел.

— Где взяла?

— В чулане. Под хроникой.

Он сел и ничего не сказал.

— Мне про это нельзя, Ирка. Я подписку давал.

— Я не спрашиваю, — сказала Ира. — Я прошу проверить.

Она положила рядом свою тетрадь. Там была её схема: маленькая коробочка, две пары проводов крест-накрест через тумблер. И строчка, подчёркнутая дважды: «47 Гц. Сдвиг на полволны. Через все динамики разом».

Отец читал. Губы у него шевелились.

— Зачем тебе это?

Ира молчала.

Он посмотрел на неё, потом снова в тетрадь.

— Схема правильная, — сказал он.

Потом сходил в чулан и вернулся с тумблером — чёрным, с железным колпачком.

— Только тумблер нужен с фиксатором. Чтобы назад не перекинуло. Ни от руки, ни от тряски.

Час они паяли вдвоём. Отец держал паяльник, Ира — провода. Канифолью пахло на всю кухню. Он ни о чём не спрашивал. Только раз сказал, не поднимая глаз:

— Ей полный ток нужен. Поле гасят той же силой, что в нём сидит. По посёлковой линии не потянет — на середине выбьет.

— А откуда потянет?

— Прямо с подстанции. — Он криво усмехнулся. — Только кто ж тебе даст.

Когда коробочка была готова, он принёс из чулана ещё одну вещь — маленький ключ, квадратный, как от вагонной двери, — и положил рядом. Ничего не сказал.

— Матери — ни слова, — сказал он уже в дверях. Помолчал. — И мне тоже.

Дверь наверху открылась сама

День 13. Вторник, 9 июля

В сельсовет Петя пошёл один. Так решили вместе: поверит Орлов только ему.

Стучать не пришлось. Дверь наверху открылась сама — как в ту ночь. Орлов стоял у окна боком, чтобы стекло его не держало.

— Логвиненко.

— Я приведу свидетелей, — сказал Петя с порога. — Всех.

Орлов смотрел на него долго.

— Почему?

— Вы сказали: сначала она. Потом папа.

— Сказал. — Орлов помолчал. — В дневнике нет одной страницы. В самом конце.

Петя не опустил глаз. В пол он больше не смотрел.

— Она мне. Там «Петьке».

— Что в ней?

— Мне. От бати.

Орлов ничего не сказал. Свинцовая коробка на столе была закрыта.

— Оставь себе, — сказал Орлов. — В полночь. Ходом из ДОТа — знаю, что знаете. Встанете в зале у стекла. Будете смотреть и помнить.

— Кого?

— Всех, кого помните. Память держит форму. Без вас у меня не выйдет — я вам это ещё у забора сказал. — Он чуть наклонил голову. — А ты — со мной. У тумбы.

Петя кивнул. Ира так и говорила: он поставит тебя рядом. Чтобы остальные не дёргались.

На лестнице гайка на шнурке вдруг потянулась назад — к двери. К протезу. Петя зажал её в кулаке и не оглянулся.

— Поверил? — спросил Саша в штабе.

— Не знаю. — Петя сел на ящик. — Велел мне — у тумбы.

— Значит, сигнал — твой, — сказала Ира. — Как пустит — ладонь на стекло.

А тебе — верю

Отец собирался на смену: термос, фонарь, ватник через плечо. С девяти — обход дома физиков. Саша сел на крыльцо.

— Пап. Сядь.

Отец посмотрел на него. И сел рядом, на ступеньку.

— Я тебе всё скажу, — сказал Саша. — Только не перебивай.

И сказал. Всё — с самого начала. Про Юрку и ночь на двадцать седьмое. Про тишину, после которой человека не помнит даже мать. Про Анну Сергеевну и тётю Таню. Про холод из-под двери подвала и гул. Про Орлова и его ядро. Про то, что Юрке осталась одна ночь — сегодняшняя.

Говорил долго. Отец ни разу не перебил.

Когда Саша замолчал, отец смотрел на свои руки.

— Ветровы бездетные, — сказал он наконец. — Не помню я твоего Юрку, Саня.

Саша опустил голову.

— Не помню, — повторил отец. — А тебе — верю.

Саша поднял глаза.

— Нам ток нужен. Полный. Прямо на дом, с подстанции. Сегодня, до полуночи.

Отец ответил не сразу.

— Ключ от будки у меня. С семьдесят второго рубильник дома — на мне: в июне по бумажке и включал. Сейчас дом на посёлковой линии сидит. А с подстанции к нему свой кабель идёт — лесом, через ДОТ и под землёй. В семьдесят втором его отрубили и опломбировали.

— Перекинешь?

— Перекину. В половине двенадцатого. — Отец встал. — Я с тобой пойду.

— Тебе нельзя. Ты их не увидишь. А они тебя — да.

Отец постоял. Потом положил ему руку на плечо — тяжёлую, тёплую.

— Тогда так. Ток я дам. А ты — вернись.

— Вернусь, — сказал Саша.

Это слово он отцу дал.

У калитки отец обернулся.

— Темноты-то боишься?

Саша замер.

— С восьми лет, — сказал отец. — Знаю. Ты ж в сарае свет не гасишь. — Он помолчал. — Я тоже шесть лет боюсь, Саня. Хватит.

Вещи разобрали ещё в штабе

В одиннадцать сошлись у муравейника. Ночь стояла белая и тихая.

Вещи разобрали ещё в штабе. У Саши за поясом — Юрина палочка, та, на которой когда-то была «Ю». Вторая — у Димы. У Иры в кармане кофты — её формуляр, номер двести четырнадцать, весь почерком Анны Сергеевны; в руках — коробочка с тумблером, папин ключ и папин фонарь. Надя держала в бабушкином платке мамину коробку с плёнкой: «Кадр. Подвал. 1971». Свой фонарик Саша отдал ей.

— Тебе нужнее. Если Плоский — держи ровно.

У Пети за поясом торчал отцовский молоток — «С. Л.» на рукояти. У Димы — монтировка и мел.

— Ира, — сказал Саша. — Командуй ты.

Ира посмотрела на него.

— План твой, — сказал Саша. — Ты считала.

Ира кивнула. Голос у неё стал ровный, как у мамы на уроке.

— В полночь он пустит. Петя у тумбы: как пустит — ладонь на стекло. Я перекидываю тумблер. Потом каждый держит свою вещь и зовёт. С вещью помнишь лучше — сами знаете. Зовём по имени, как Колю. Греметь в зале, по-моему, нельзя: эхо умножит грохот — собьёт противофазу, и никто не вернётся.

— А если Крэт? — спросил Дима.

— Если Крэт — я, — сказал Саша.

— Что — ты?

Саша не ответил.

ДОТ, люк, пятнадцать ледяных скоб. Внизу, в ходе, Петя вдруг остановился. Кабели на крюках загудели — разом, тихо, ровно, на одной ноте. Половина двенадцатого. В прошлый раз они были мёртвые. Гайка у Пети потянулась к стене.

— Ток, — шепнул он. — Твой отец дал. — И тронул молоток за поясом. — А мой — придёт. На ток.

В зале их ждали. В глубине, где в прошлый раз, стояли три контура. Анна Сергеевна. Надина мама — почти сплошная. А от Юры остались одни руки с палочками, как дым над костром. Раз-два. Раз-два-три. Пауза. Раз-два.

— Последняя ночь, — шепнула Ира.

Тумблер смотрел наружу

Ящик «Ввода» нашёлся там же, где на синьке: у железной двери в бункер, за крайним динамиком. Папин квадратный ключ подошёл с первого раза. Внутри — колодки и провода, все в одну сторону. Ира прицепила коробочку двумя «крокодилами», как показал отец, и прикрыла дверцу. Тумблер смотрел наружу.

За стеклом, в центральной камере, горела лампа. В гнезде на тумбе стояло ядро. Рядом — серый ящик со шкалами и ручками, генератор из портфеля Келлера; провода от него уходили в тумбу. И магнитофон с катушкой, а рядом — плоская коробочка. Та самая, про которую рассказывал Петя: «Вера, 1972».

В боковой стене зала заскрежетала дверь — не бункерная, другая, с буквой «Э», из коридора. Вошёл Орлов. Коснулся протезом косяка.

Он оглядел их. Палочку за поясом у Саши. Коробку у Нади. Формуляр в руке у Иры.

— Якоря, — сказал он. — Правильно. Держите крепче.

Он посмотрел на контуры в глубине зала. Дольше всего — на самый плотный.

— Логвиненко. Со мной.

Петя пошёл за ним. Дверь осталась приоткрытой.

Ровно в полночь Орлов нажал клавишу магнитофона и повернул на тумбе ручку.

Лампы в ядре вспыхнули. Не рыжим, как в прошлый раз, — белым: полный ток. Сашин отец сдержал слово. Гул пошёл вверх и загустел, и контуры в глубине зала стали ярче, будто их позвали.

А потом заговорили динамики. Все разом, вдоль всех стен — одним огромным женским голосом:

— Миша… я здесь… Миша…

Контуры дрогнули. Как пламя свечи на сквозняке.

Там, за стеклом, Петя прижал ладонь к окну.

Ира перекинула тумблер.

Контуры повернулись на голоса

Гул вывернулся наизнанку, как варежка: генератор гнал в динамики тот же тон — только задом наперёд.

Женский голос рассыпался шорохом, как песок. И стало тихо. Но не так, как при Крэте: там тишина ватная, глухая. И не так, как при Плоском: там — мёртвая. Эта была полная — до краёв.

И в этой тишине контуры стали наполняться. Как кружка под колонкой.

— Мама! — крикнула Надя.

— Анна Сергеевна! — Ира сжала формуляр.

— Юрка! — крикнули разом Саша и Дима. — Юрка Ветров!

Контуры повернулись на голоса. У Надиной мамы рука замерла у косынки. У Анны Сергеевны — у лица. Юрины палочки встали в воздухе.

За стеклом Орлов поднял голову. Посмотрел на динамики. На Иру у ящика. На Петину ладонь на окне.

— Ты, — сказал он. Негромко.

— Вы сказали — потом, — сказал Петя. — Потом не будет.

Орлов не тронул ручку. Катушка «Вера, 1972» крутилась дальше, и он смотрел на неё — будто ещё ждал.

А потом тишина стала другой. Ватной.

Голоса оборвались. Надя кричала — и не слышала себя. Из-за дальних динамиков донёсся хруст. Будто на реке ломался лёд.

У дальней стены разгибался Крэт. Медленно, одну ногу за другой. Диск повернулся к контурам. Сначала — к самому тонкому.

К Юре.

— Он за Юрой, — одними губами сказала Ира. — За самым тонким. Чтобы обратно не вытянули.

Греметь было нельзя. Дима застыл с монтировкой в руке.

Саша выдернул из-за пояса Юрину палочку. И ударил по железной двери бункера.

Раз-два. Раз-два-три. Пауза. Раз-два.

Диск повернулся к нему.

Ритм шёл за ним

Саша бил и пятился. В бункер, мимо нар, мимо стола с полевым телефоном — к низкому ходу. Палочка звенела по железу, по крюкам с кабелями: раз-два, раз-два-три. Ритм шёл за ним, как собака на поводке.

А за ритмом шёл Крэт.

Саша не оглядывался. В ходе было черно: фонарик он отдал Наде. Слышать он ничего не слышал — кроме своего стука. Тишина шла следом, глотала всё и подступала ближе с каждым шагом.

Как Крэт пролез в низкий ход, Саша не видел. И видеть не хотел.

Дима стоял у бункерной двери. Фонаря у него не было: Сашин — у Нади, папин — у Иры, «жучок» остался дома. В ходе стояла темнота — густая, без единой щёлки. Та, которой Дима боялся больше всего на свете.

Он сжал монтировку, потянул за собой железную дверь — чтобы грохот не ушёл в зал — и шагнул в темноту.

Ход подхватил грохот

Стук впереди оборвался.

Саша споткнулся о битый кирпич, упал на колено, палочка вылетела из пальцев. Ритм пропал. Саша прижался спиной к стене и не дышал. Темнота была такая, что всё равно — открыты глаза или нет.

Тишина подошла вплотную. И в ней, совсем рядом, в двух шагах, захрустел лёд.

Тогда со стороны бункера, из темноты, загремело.

Дима бил монтировкой по всему подряд. По крюкам, по решёткам мёртвых ламп, по бетону. Пинал кирпичи. Орал что попало, без складу и ладу:

— Атас! Шухер! Ну, погоди! Мировецки! Атас!

Ход подхватил грохот и погнал его вглубь, умножая. Десять Дим. Сто монтировок. Хруст сбился, дёрнулся — и что-то большое метнулось прочь от грохота, вглубь хода, мимо Саши. Так близко, что Сашу обдало холодом, как из проруби. Дима не замолчал.

И стало тихо. Обычной тишиной. Слышно было, как гудят кабели. И как Дима дышит.

— Сань? — сказал Дима в темноте. — Ты тут?

— Тут.

— Я ж темноты боюсь, — сказал Дима. — С детства. Никому не говорил.

— Я тоже, — сказал Саша. — С восьми лет.

Они нашли друг друга на ощупь. Рука у Димы была мокрая и тряслась. У Саши — тоже.

Палочку Саша нашарил у стены. Назад пошли вдвоём — не в ногу, держась за гудящий кабель, как за перила. А кабель под ладонью гудел всё тяжелее. Будто по нему кто-то шёл.

Стена за тумбой треснула

Петя стоял в камере у окна, ладонью на стекле, когда гайка рванулась.

Не качнулась — рванулась на шнурке к стене за тумбой, так что шнурок врезался в шею. Под полом звякнуло — тонко, рассыпчато, как связка ключей. Запахло ржавчиной и грозой.

— Батя, — сказал Петя.

Стена за тумбой треснула. Бетон пошёл трещинами, как сухая глина, выгнулся — и в пролом, в пыль, полезло железо. Гвозди, гайки, шайбы, проволока. Рука — огромный разводной ключ — потянулась к кабелям у тумбы. К току. И к Орлову.

Протез у Орлова дёрнулся сам — к железу, как Петина гайка. Орлова прижало к тумбе. Он упёрся правой рукой и не отступил.

— Логвиненко! — крикнул он. — Бей! В катушку!

Петя выдернул из-за пояса молоток.

Железный выпрямился в проломе — сутулый, огромный, под самый потолок. В груди у него медленно вращался клубок проволоки, и в глубине его вспыхнула искра. Катушка. Сердце.

Петя шагнул к пролому и поднял молоток. До искры было два шага.

Железный повернул к нему чёрную дыру в венце шипов. И замер.

Рука-ключ встала в воздухе. Не дотянулась ни до Орлова, ни до кабеля.

— Батя, — сказал Петя. И опустил молоток.

Потолок над проломом не выдержал. Сначала посыпалась пыль. Потом с треском пошла плита — прямо над Петей. Петя смотрел вверх и не двигался.

Железный шагнул. Один раз. Сгорбился над сыном, как над наковальней, — и плита ударила в железную спину. Грохнуло так, что заложило уши.

Потом стало тихо. Пыль висела в свете лампы и медленно оседала. Орлов стоял у тумбы, белый от пыли. Лампы в ядре от удара замигали — и не выравнивались.

Петя лежал на полу. Живой. Над ним — железная клетка: руки, гвозди, проволока, и сквозь неё сыпалась бетонная крошка. Он протянул руку и тронул железо. Оно было тёплое. Как батина рука, когда он приходил из кузницы.

Гайка лежала у Пети на груди спокойно. Как дома.

Не мигать

В зале грохот обвала отдался от всех стен. Контуры дрогнули и потускнели.

— Зовите! — крикнула Ира. — Не молчите!

И они снова стали наполняться.

А в проломе за спиной Железного открылся «Кадр».

Зеркала. Десятки, в рост, рядами, лицом друг к другу — коридор из отражений без конца. И во всех разом бежали полосы, как в застрявшем кадре.

Надя увидела их из зала — через окно и пролом. Отражения смотрели в окно, а окно — в зал. На контуры.

Из зеркала в зеркало, ближе и ближе, скользило плоское. Серо-белое, в полосах. Узкие щели глаз, рот — овальная дыра. Оно шло к стеклу. К тем, кто возвращался.

— Ира! — крикнула Надя. — Свет!

Ира бросила ящик — тумблер стоял на фиксаторе — и подбежала. Надя прижала коробку с плёнкой локтем и подняла Сашин фонарик, Ира — папин фонарь. Два ровных луча ударили в стекло.

— Не мигать, — шепнула Ира. Себе и фонарю.

Плоский дёрнулся. Из окна в зал вытянулась плоская рука — к контурам — и встала в лучах, в полуметре от стекла. Конец её смазался, как рваная полоса плёнки. По стеклу пополз иней.

Надя держала фонарик обеими руками. Перед ней было стекло — отражение, всё, чего она боялась с детства. А она стояла перед ним неподвижно. Как нельзя.

Стояла. И держала.

— До конца пуска, — сказала Ира. — Сколько там осталось?

Никто не знал.

Как будто был записан

Генератор за стеклом щёлкнул и смолк. Полная тишина кончилась.

Лампы в ядре перестали мигать и горели белым — так ярко, что больно было смотреть. Иней на стекле стаял. Плоского в нём больше не было: полосы ушли в глубину зеркал.

Полчаса. Пуск кончился.

В глубине зала стояли люди. Не контуры — люди.

Надина мама, в светлом плаще и в косынке, смотрела на свои руки. Потом подняла глаза.

— Наденька, — сказала она.

Надя выронила фонарик. Он покатился по бетону, луч закружил по стенам. Надя бежала — и коробку с плёнкой так и не выпустила.

Анна Сергеевна поднесла руку к лицу — поправить очки. Очков не было. Она растерянно моргнула.

— Очки… где мои очки?

— В библиотеке, — сказала Ира. Голос у неё сорвался. — В столе. В ящике для потерянных вещей.

Анна Сергеевна посмотрела на формуляр в Ириной руке.

— Это мой почерк, — сказала она.

Юра вернулся последним.

Он проступал медленно, будто сквозь мокрое стекло. Кудри. Рубашка с коротким рукавом. Пустые руки — палочек в них больше не было. И всё время шуршал — тихо, как пустая плёнка в магнитофоне. Как будто был записан. Он стоял и смотрел на них. Как на чужих.

Из бункера, держась за кабель, вышли Саша и Дима. Чёрные от пыли.

Саша сделал шаг. Ещё шаг. И остановился.

— Юрка, — сказал он. — Ты меня помнишь?

Юра смотрел на него долго. Шуршание не стихало.

— Нет, — сказал Юра.

Без лица. Без числа

В центральной камере щёлкнул магнитофон. Катушка «Вера, 1972» докрутилась до конца, хвост хлопнул раз — и Орлов, не глядя, нажал клавишу. Хвост повис.

У тумбы, рядом с Орловым, стоял силуэт. Женщина в белом халате. Без лица — гладкое серое пятно, как на снимке, протёртом мокрым пальцем.

— Я её рисовала, — прошептала Надя. — Без лица. Без числа.

Орлов протянул к ней правую руку.

Силуэт поднял руку навстречу. И осыпался серой пылью — как пепел, когда на него дунешь. До ладони Орлова не долетело ничего.

Орлов долго стоял с протянутой рукой.

Потом коснулся края протезом

Ядро зазвенело — тонко, как стекло на морозе. Лампы в окошках лопнули одна за другой, свинец поплыл, по камере потянуло горелым. Последний гул ударил в стены — и в бункере, за железной дверью, стена треснула сверху донизу.

За трещиной было черно. Оттуда тянуло холодом и шёл звук — далёкий, многоголосый, как в приёмнике между станциями. Ходы. Старые ходы КаУР, которых не было ни на одном плане.

Первым туда ушёл Крэт — длинным беззвучным прыжком из темноты хода, через бункер. Железный распрямился над Петей, стряхнул с себя бетон, постоял — и рассыпался. Гвозди, гайки, шайбы потекли по полу ржавым ручьём — коридором, в дверь «Э», через зал, мимо них — в бункер. Монтировку у Димы дёрнуло следом; Дима удержал. Петя смотрел вслед и не позвал. Последним по мокрой стене, по её тусклому блеску, скользнуло плоское, серо-белое — и пропало в трещине, как отражение, когда гаснет свет.

Орлов снял катушку, уложил в коробочку и оставил на тумбе. Прошёл через зал — мимо них, ни на кого не глядя. У трещины постоял, наклонив голову, будто слушал. Потом коснулся края протезом — как касался всякого косяка.

— Нашёл, — сказал он. — Не то, что искал… но лучше.

И шагнул в темноту.

· · ·

Долго сидели в зале на полу. Анна Сергеевна не могла встать, Надя не отпускала мамину руку.

Из ДОТа вылезли на рассвете. Восемь человек: пятеро, две женщины и кудрявый мальчишка, который никого не узнавал. Петя нёс отцовский молоток и коробочку «Вера, 1972».

На траве у ДОТа сидел Сашин отец — в ватнике, с фонарём. Он поднялся навстречу и ничего не спросил. Только смотрел на Сашу.

— Вернулся, — сказал Саша.

— Вижу, — сказал отец.

Двигатель работал

Эпилог. Суббота, 13 июля 1974

Пастух выгнал стадо в пятом часу. На просёлке за фермой, где и колеи-то почти не осталось, коровы вдруг встали и замычали.

Посреди дороги стоял молоковоз. Мухинский — тот, что восемь дней назад ушёл под асфальт за поворотом вместе с дядей Гошей.

Двигатель работал. Ровно, будто машину только что завели. Обе двери кабины были распахнуты. В кабине никого.

На сиденье лежала карта района — вся в красных точках. Точки стояли там, где ДОТов никогда не было: за озером, у станции, под самым посёлком. А рядом — магнитофон. Маленький, на ремне. Пастух нажал клавишу. Сквозь шорох заговорил мальчишка. Голос знакомый — сторожев сын:

«Мы уже под землёй. Здесь их больше, чем трое».

Пастух заглушил мотор, перекрестился и погнал стадо дальше. К обеду про молоковоз знал весь посёлок, и карту Зайцев увёз в район. А магнитофон пастух вечером отнёс сторожу Бурову: голос-то его пацана.

· · ·

В штабе магнитофон стоял на верстаке. Пятеро сидели вокруг и молчали.

Верину катушку они слушали ещё в среду, когда отоспались. На ней был только шум, ровный, как дождь. Юру видели вчера у колонки: он ждал, пока наберётся ведро, и стучал пальцами по дужке. Раз-два. Раз-два-три. А их не узнал.

Саша нажал клавишу. Шорох. И голос:

«Мы уже под землёй. Здесь их больше, чем трое».

Саша слушал, не дыша.

— Это не я, — сказал он.

— Это ты, — сказала Ира. — Только записанный.

Лампочка над верстаком мигнула. И погасла.

Улика для подписчиков

Улика № 12. Две катушки магнитной плёнки. Слева — «Вера, 1972», наклейка рукой Орлова. Её он оставил на тумбе в подвале, когда ушёл под землю, а вынес её Петя. После пуска на ней только шум, ровный, как дождь. Справа — катушка из магнитофона, который пастух нашёл 13 июля в кабине молоковоза дяди Гоши. Наклейки нет. На ней — голос Саши: «Мы уже под землёй. Здесь их больше, чем трое». Саша этого не записывал.

Кто записал Сашу?

Приложение

Приложение — «Список стёртых»