Серия 9
Металлические уши
День 9 · пятница, 5 июля · Проулок у сельсовета
Серия 9. «Металлические уши» День 9. Пятница, 5 июля 1974
В шестом часу утра дядя Гоша Мухин выехал с фермы. В кузове молоковоза стояли бидоны с утренней дойки и на каждой кочке звякали крышками, как будильники. В сельпо молоко ждали к шести.
Дорога шла вдоль столбов. Дядя Гоша знал её так, что мог ехать с закрытыми глазами: каждую выбоину, каждый столб. Но сегодня на столбах было новое: серые железные ящики, по одному на каждом, под самыми проводами. Вчера вечером их не было.
— Связь, — сказал дядя Гоша сам себе. — Ишь ты. Уши у столбов выросли. Железные.
Он хотел засмеяться — и не засмеялся.
Крышки бидонов перестали звякать. Они дрожали — мелко, ровно, все разом. Дрожал рычаг под рукой. Гаечный ключ, что всегда валялся под сиденьем, выбрался сам и поехал по полу кабины — вперёд, к педалям.
Под колёсами загудело. Не мотор — ниже, глубже. Так гудит в погребе, когда мимо идёт товарняк. С проводов разом сорвались ласточки. В кабине запахло ржавчиной и грозой, хотя небо было чистое.
За поворотом дорогу перегораживала куча металлолома: гвозди, обручи, проволока, ржавые листы. По пояс, от канавы до канавы.
— Это кто ж навалил? — сказал дядя Гоша и затормозил.
Куча шевельнулась.
Он протёр глаза. Показалось. С четырёх утра на ногах — вот и мерещится. Куча как куча.
Но она поднималась. Медленно, как тесто в кадке. Над ней встало что-то длинное и ржавое, как стрела у крана, а на конце — будто челюсть разводного ключа. Челюсть разошлась.
«Кран, — подумал дядя Гоша. — Откуда тут кран?»
Он дёрнул рычаг на заднюю. Мотор взревел — а молоковоз пополз вперёд. Асфальт под передними колёсами прогнулся, как мокрый песок, и машина пошла вниз, носом, медленно, будто в болото.
Кабину тряхнуло. Кепка слетела с головы, вылетела в окно и упала на дорогу козырьком вверх.
Потом гул оборвался.
Над дорогой стало тихо. Из-за леса выглянуло солнце. Через десять минут на провода снова сели ласточки.
Асфальт над машиной сошёлся, как вода над камнем. Осталась вмятина — круглая, глубиной по колено. На дне лежала рыжая пыль с блёстками, как из-под напильника. Рядом — кепка. А в канаве на боку лежал один бидон, и молоко медленно уходило из него в траву.
Яма как яма
В пять двенадцать утра у Орлова на подоконнике дёрнулась стрелка. Прибор в кожаном футляре — тот, что он носил в лесу на ремне, — стоял у открытого окна с вечера. Стрелка прыгнула вправо до упора и держалась там, пока над посёлком тихо гудело.
Орлов не ложился. Он дождался, пока стрелка ляжет обратно, и записал в блокнот: «5.12. Отклик. Дорога от фермы».
В девятом часу во всех радиоточках посёлка заговорил Рожков. Голос у него был деревянный, будто он читал по бумажке. Он и читал: бумажку ему с утра положили на стол — прямо на треснувшее стекло.
— Внимание, товарищи. С пятого по седьмое июля на линии связи посёлка проводится проверка. Возможны помехи в работе радиоточек. К столбам и проводам не подходить. Ящики на столбах не трогать.
К десяти по посёлку пошло другое. Молоковоз в сельпо не пришёл. Дядю Гошу с пяти утра никто не видел.
Новость принёс в штаб Петя. Мать прибегала с фермы за ватником: молоко везти не на чем, бидоны поставили в ключевую воду, и доярки останутся с ними до утра, пока из района не пришлют машину.
— На дороге от фермы, за поворотом, — сказал Петя. — Там яма.
Пошли все пятеро.
У вмятины стоял велосипед участкового. Зайцев ходил вокруг и мерил шагами: раз, два, три… восемь — поперёк.
— Яма как яма, — сказал он, не глядя на детей. — Асфальт старый, просел. А Мухин найдётся. Поехал в район, бидон по дороге потерял. Кепку не трогать. Из района приедут — разберутся.
Он сел на велосипед и уехал.
Кепка лежала на краю вмятины, козырьком вверх. На дне — рыжая пыль, и в ней блестело, как стружка под верстаком.
— У стрелки такая же была, — тихо сказал Дима. — Где Зуев пропал.
Петя стоял у самого края и смотрел вниз. Лицо у него было серое.
— Петь, это ж твой… — начал Дима и осёкся. Ира наступила ему на ногу.
Петя ничего не сказал.
Надя присела на корточки и положила ладонь на асфальт — далеко от ямы.
— Он ушёл вниз, — сказала она. — Холодный. И хочет тёплого.
Гул сидел в каждом ящике
Ира всё это время молчала. Кроме «Зенита», у неё на шее сегодня висели отцовские наушники — чёрные, тяжёлые, — а в руках был фанерный ящичек детекторного приёмника.
— У нас радиоточка до шести молчит, до гимна, — сказала она. — А сегодня загудела раньше. Низко, как в бочке. Минут десять. Я на ходики посмотрела — пять двенадцать. Папа спал. Я взяла его приёмник.
Она надела наушники и пошла по обочине — по другой стороне дороги, подальше от столбов. Остальные — за ней. Напротив каждого столба она останавливалась.
— Гудит, — сказала она напротив первого. — Тихо. Будто кто-то спит и дышит.
Гул сидел в каждом ящике. У ямы — громче всего.
Петя вдруг остановился. Гайка у него на шнурке висела не отвесно. Она тянулась — чуть-чуть, на волос, — к столбу напротив. К серому ящику.
— Как у вагона, — сказал Петя. Голос у него сел. — Тогда тоже тянуло.
Саша прищурился на ящик. В прорези на боку, когда туда падало солнце, рыжим блестела медь.
— Это не связь, — сказал он. — Это катушка.
— Как на отцовском чертеже, — сказал Петя. — Только маленькая.
Столбы шли от фермы мимо ямы — к посёлку, а дальше, через лес, к дому физиков.
— Он его зовёт, — сказал Саша. — Орлов. На ток зовёт. И на тряску. Молоковоз тяжёлый, железный, мотор трясёт. Он первым и поехал — как раз когда загудело.
— Проба, — сказала Ира и сняла наушники. — В пять двенадцать. Он проверял, придёт или нет.
Пришёл.
Катушку — на прищепку
В штабе Саша раскрыл «Дневник пропавших» на восьмой странице и долго сидел над ней с карандашом.
«ГЕОРГИЙ МУХИН. Дядя Гоша. Молоковоз. 5 июля, 5.12, дорога от фермы». Дальше карандаш остановился.
— Пиши, — сказал Петя. — Железный.
Саша написал. Восьмой крестик встал на дорогу за поворотом.
— Четыре дня, — сказал Дима. Он сидел на ящике и вертел в пальцах камешек. — У Юрки. А я вчера его голос вспомнить не мог. Целую минуту. Потом вспомнил.
Никто не ответил. Надя сидела в углу с блокнотом. Нарисовала столб с ящиком — быстро, не глядя, — и поставила под рисунком число: «5.VII». Так учила мама. Коробку с маминой плёнкой она держала дома, под кроватью. Смотреть её решили завтра: Надя попросила — не сегодня.
— Он его ведёт, — сказала Ира. — По столбам. К дому физиков. Зачем?
— Надо знать, что он задумал, — сказал Саша. — Кому-то он докладывает. А телефон ему один — у Рожкова в кабинете.
— Клавдия Ивановна вчера в очереди говорила, — сказал Дима. — Гость межгород заказал. На пятницу, на семь вечера.
— Значит, подслушаем, — сказал Саша.
— Как в тот раз? Под окном? — тихо спросила Надя.
— Окно теперь на шпингалете, — сказал Дима. — Гость велел не открывать, хоть ты сварись.
— Как? — Ира подняла бровь. — Это тебе не радио.
Саша достал из ящика с барахлом катушку от старого реле, моток тонкого провода и деревянную прищепку.
— Пиявка, — сказал он. — Катушку — на прищепку. Прищепку — на телефонный провод, поверх изоляции. По проводу идёт разговор, а в катушке от него наводится ток. Провод резать не надо и трогать не надо. Нужны только наушники, высокоомные. Чуткие.
— Папины, — Ира тронула наушники на шее. — Он ими линию проверяет. Щупом.
— А у нас будет пиявка.
Саша взялся приматывать катушку к прищепке.
Через полчаса пиявка была готова. Проверили на радиоточке: её провод шёл по стене Сашиного дома к кухонному окну. Саша прицепил прищепку, Ира надела наушники — и поморщилась.
— Радио, — сказала она. — Тоненько, как из-под воды. Про сенокос.
— Работает, — сказал Саша и снял пиявку.
— Провод идёт от столба в проулке, через задний двор, — сказал Дима. Он там всё облазил. — К стойке на крыше пристройки. Оттуда — в кабинет. С крыши и повесим, у стойки. С улицы не видно: труба закрывает.
— Крыша железная, — сказала Ира. — Гремит. И он в железе живёт. А над пристройкой — второе окно гостя, во двор. Лучше жердью, с земли. Над забором провод провисает низко.
— Голыми руками провод не трогать, — сказал Саша, не поднимая головы. — Ни с крыши, ни с земли. Только прищепкой.
Петя молчал. Он смотрел на свою гайку: висит ли ровно.
Висела ровно.
Наверху скрипнула рама
В шесть Рожков запер кабинет, отдал ключ гостю и ушёл домой. Стекло со стола он нёс под мышкой, завёрнутое в газету.
Окно кабинета Рожков закрыл на шпингалет — хоть и жара. Наверху, над пристройкой, было приоткрыто второе окно Орлова — во двор.
Полезли в половине седьмого.
К пристройке вплотную стоял дровяник. Саша и Дима забрались на него с поленницы — Дима с длинной палкой, расщеплённой на конце, — а с дровяника на крышу пристройки: низкую, в один этаж, железную. За день она нагрелась и пахла краской.
Ира, Надя и Петя остались за забором, в лопухах. У Иры были наушники и конец шнура — тонкого, в нитяной оплётке. Другой конец, с пиявкой, был у Саши за пазухой.
Саша полз первым, на коленях, к трубе. Крыша под ним гудела глухо, как пустая бочка. Дима — следом. Он ставил колени мягко, но железо всё равно отвечало: бом. Бом.
У трубы они замерли. До края было далеко, а с улицы их закрывал кирпич.
Шагах в четырёх, у конца конька, торчала стойка — железный стояк с белым изолятором. От неё к столбу в проулке уходил телефонный провод — над двором он провисал дугой.
Саша взял у Димы палку, вставил в расщеп пиявку и медленно поднял. Прищепка раскрылась о провод — и защёлкнулась. Он осторожно потянул палку на себя. Пиявка осталась висеть.
— Есть, — одними губами сказал Саша.
Дима кивнул — и съехал коленом по железу. Крыша грохнула, как жестяной таз.
Наверху скрипнула рама.
Они вжались в трубу. Кирпич был тёплый. Над ними, совсем близко, кто-то стоял у открытого окна — и молчал. Саша видел край занавески. Занавеска не шевелилась.
Сколько так прошло, никто потом сказать не мог. Минута. Пять.
Рама скрипнула снова и закрылась.
Обратно ползли вдвое дольше. Шнур, что тянулся за Сашей ещё по дороге наверх, лежал в траве через весь задний двор, до самого забора.
Без пяти семь все пятеро сидели в лопухах за забором сельсовета. Пиявка висела на проводе, и тонкий шнур от неё уходил в траву, к наушникам.
Ровно в семь в кабинете Рожкова зазвонил телефон.
Ленинград, говорите
Звонок дребезжал долго — глухо за стеклом и тонко, по проводу, в наушнике. В доме хлопнула дверь, по лестнице глухо простучали шаги — неровные, нарочно неровные. Потом звонок оборвался.
В наушнике у Иры щёлкнуло, зашуршало, и далёкий женский голос сказал: «Ленинград, говорите».
— Орлов, — сказал Орлов.
Так близко, будто он сидел тут же, в лопухах.
Ира прижала наушник ладонью. Второй был у Саши. Остальные смотрели на них и не дышали.
Говорил Орлов коротко, с паузами. Ленинград отвечал издалека, кваканьем, — слов не разобрать. Ира писала в тетрадку на колене, не глядя на бумагу.
— Проба прошла. В пять двенадцать. Отклик есть.
Пауза. Кваканье.
— Нет. Ядро у меня.
Кваканье, длинное.
— Генератор американец привезёт в воскресенье. Клуб.
Пауза.
— Свидетели на месте.
Ленинград спросил что-то короткое.
— Пятеро, — сказал Орлов. — Под наблюдением.
Щёлкнуло. Гудки.
Ира смотрела на свои каракули. «Пять двенадцать».
— Проба, — прошептала она. — Как мы и думали.
— А ядро — это что? — шёпотом спросил Дима.
— На отцовском чертеже есть, — сказал Петя. — В углу стрелка: «к ядру». От кольца — провода, и все туда. Больше ничего.
— То, что он из сейфа унёс, — шёпотом сказала Надя. — Круглое, со стёклышками.
— А свидетели?
Ира подняла глаза и посмотрела на них — на всех, одного за другим.
— «Пятеро», — сказала она. — Это мы.
Хотите вернуть Юру Ветрова?
— Правильно, — сказал кто-то совсем рядом.
Орлов стоял в проулке, у самого забора, шагах в пяти. Как он вышел и обошёл сельсовет, не слышал никто.
— Всё слышали? — спросил он.
Не зло. Так учитель спрашивает ученика у доски, хотя ответ давно знает.
Никто не ответил. Саша медленно снял наушник.
— Прищепку на проводе из моего окна видно, — сказал Орлов.
Он поднял из травы их шнур и потянул — неторопливо, как леску. Пиявка сорвалась с телефонного провода, и шнур пополз к нему. Шнур он намотал на крюк протеза — виток за витком — и снял пиявку правой рукой.
— Толково, — сказал он и повертел её в пальцах. — Хотите вернуть Юру Ветрова?
Юру. Ветрова. Он сказал это просто, как фамилию из классного журнала. Взрослый — и помнил.
Дима открыл рот и закрыл.
— Я тоже хочу кое-кого вернуть, — сказал Орлов и помолчал. — У меня без вас не выйдет. А у вас — без меня.
Он смотрел на всех. Но дольше всех — на Петю.
— Бежим, — выдохнул Саша.
Ира сорвала шнур с наушников, и они побежали — через лопухи, вдоль забора, вразнобой, кто как. За ними никто не гнался.
У поворота Петя оглянулся. Орлов всё ещё стоял у забора с пиявкой в руке и смотрел им вслед.
· · ·
В штабе долго молчали. Дима дышал так, будто бежал от самой станции.
— Он Юру помнит, — сказал он наконец. — Взрослый. Как тётя Таня.
— Облучённый, — сказала Ира. — Он у пульта стоял. Она же говорила.
— А в воскресенье — клуб, — сказал Саша. — Американец. Генератор.
— Американцев по радио партнёрами зовут, — сказал Дима. — Вот партнёр и приедет.
Никто не засмеялся.
— Он врёт, — сказал Саша. — Мы ему нужны. «Свидетели на месте». Как ящики на столбах.
— А если не врёт? — тихо спросил Петя.
Все посмотрели на него.
— Ничего, — сказал Петя. — Я так.
Он ушёл первым: мать до утра на ферме, надо запереть дом.
Свет у меня горит всю ночь
Мать в ту ночь осталась на ферме, с бидонами. Петя был в избе один.
Он сидел за столом под лампой и не ложился. На столе лежал отцовский молоток — тот, с крыльца, с выжженными на рукояти «С. Л.». Петя положил на него ладонь. Холодный. А внутри — будто тёплый, как говорила Надя.
Утром отец забрал дядю Гошу. Того самого, что катал их с Юркой в кабине до самой фермы и давал подержать руль. Петя не хотел про это думать — и думал весь вечер.
В полночь в стекло постучали. Не пальцем — железом. Тук. Один раз.
Петя сжал гайку на шнурке и подошёл к окну — сбоку, чтобы не видеть себя в стекле.
Орлов стоял в палисаднике, у мальвы, — отступив от окна на два шага. В белой ночи лицо у него было серое, как на старом снимке.
— Не бойся, — сказал он в форточку. — В дом я не пойду.
— Мамки нет, — зачем-то сказал Петя.
— Знаю. Она на ферме до утра. — Орлов помолчал. — Я к тебе.
Петя молчал.
— Я могу вернуть твоего отца.
Гайка врезалась в ладонь.
— Сегодня утром он забрал человека, — сказал Орлов. — Вместе с машиной.
— Это ваши ящики, — сказал Петя. Голос не слушался. — Вы его позвали.
— Позвал я. Забрал он. И будет забирать, пока он такой. Я могу сделать его снова человеком. Мне нужен его дневник.
— Нет никакого дневника.
— Тетрадь в клеёнке. На обложке — «С. Л.». Он писал в неё два года. Я эту тетрадь видел. После аварии её не нашли — ни у вас в доме, ни в кузнице. — Орлов чуть наклонил голову. — А ты в кузницу ходишь часто.
Петя не ответил.
— Решай сам, — сказал Орлов. — Свет у меня горит всю ночь.
Он повернулся и пошёл к калитке. Подкова на калитке звякнула. Петя смотрел ему в спину, пока длинный тёмно-серый плащ не растаял в белой ночи.
Тут, Петька, у меня кубышка
Кузница стояла в конце улицы, за колодцем. С семьдесят второго в неё никто не заходил, кроме Пети. Дверь висела на одной петле, горн был холодный, в нём лежала серая слежавшаяся зола.
Наковальня стояла посреди кузницы на дубовом чурбаке. Отец когда-то подмигнул Пете: «Тут, Петька, у меня кубышка. Матери — ни-ни». У самого чурбака, под его краем, в земле была ямка, прикрытая куском жести. Про неё Петя не сказал никому — даже когда открыл команде чемодан.
Он отодвинул жесть. Тетрадь лежала там же, где он нашёл её два года назад и положил обратно, не развязав: в клеёнке, перетянутая бечёвкой. Теперь Петя развязал бечёвку. На обложке химическим карандашом — «С. Л.».
Внутри были цифры, цифры, кольца в разрезе, даты. Отцовские буквы — крупные, угловатые, слитные, с таким нажимом, что химический карандаш продавил бумагу. Строчки к концу ползли вверх.
На одной странице, в самом конце, сверху стояло: «Петьке».
Дальше Петя читать не стал. Не смог.
Он вырвал страницу — аккуратно, по шву, — сложил вчетверо и сунул в нагрудный карман отцовской куртки. Это было его. Не Орлова.
Где-то внизу, под ногами, тонко звякнуло. Как связка ключей. Так звенело у отца на поясе, когда он шёл домой.
— Пап? — шёпотом сказал Петя.
Звон ушёл вниз и в сторону — туда, где под землёй шли старые кабели, — и стих.
Петя завернул тетрадь в клеёнку и вышел.
Наверху в сельсовете горело одно окно. Петя пошёл туда — нарочно не в ногу, по привычке. Хотя боялся он сейчас не Крэта.
Продолжение — в серии 10.
Улика для подписчиков
Улика № 9. Листок из Ириной тетради в клетку. Расшифровка разговора, который команда подслушала 5 июля в семь вечера через «пиявку» на телефонном проводе сельсовета. Записано карандашом, на слух. Где Ленинград говорил неразборчиво, так и записано. Листок у Иры.
Зачем Орлову свидетели?
Приложение
