Серия 5
Те, кто помнят
День 5 · понедельник, 1 июля · Библиотека в клубе
Серия 5. «Те, кто помнят» День 5. Понедельник, 1 июля 1974
Библиотека в клубе закрывалась в семь, но Анна Сергеевна Белова уходила последней — в девять, в десять, а в белые ночи и того позже. Дома её никто не ждал. А здесь были книги, которые надо подклеить, формуляры, которые надо переписать, и тишина, которую она любила больше всего на свете.
Внизу, в кинозале, давно отгремел воскресный сеанс. Директор клуба Василий Фомич запер двери зала и ушёл домой, позвякивая ключами. Наверху горела одна лампа — под зелёным абажуром, на столе библиотекаря.
Сегодня она задержалась из-за папки.
Вчера Ира Гвоздикина — тихая девочка с «Зенитом» на шее — спросила про дом физиков: что там было до войны, кто там жил потом. Спросила вполголоса, будто от ответа что-то зависело. Анна Сергеевна обещала собрать всё, что найдётся, к понедельнику.
Нашлось немного. Старая фотография дачи с мезонином — ещё с довоенным штакетником. Снимок шестидесятого года: у ворот грузовик, люди в белых халатах несут ящики, лиц не разобрать. И вырезка из районной газеты, августовская, семьдесят второго года.
Над вырезкой Анна Сергеевна сидела долго. «Трагический случай». Кузнец Логвиненко. У кузнеца остался сын, Петя, — тот, что ходит с Ирой и вечно крутит в пальцах гайку на шнурке.
Она положила вырезку в отдельный конверт, надписала его и убрала в самый конец папки. Пусть мальчик сам решит, читать или нет.
Вечером она полила герань на подоконнике и, как всегда, перелила. Вода стекала с подоконника в ведро, которое стояло там с весны:
тук… тук… тук…
Ровно, как часы. Анна Сергеевна любила этот звук: под него хорошо думалось.
Она завязала тесёмки на папке бантиком и вывела на обложке своим круглым почерком: «Для Гвоздикиной И. и её друзей».
Тогда и заложило уши.
Будто нырнула с головой в Лемболовское озеро. Капли падали — она видела, как вздрагивает вода в ведре, — но звука не было. Ходики на стене качали маятником беззвучно. Анна Сергеевна сглотнула, потрясла головой. Давление, подумала она. Возраст.
Она встала и пошла вдоль стеллажей — проверить окно в дальнем конце зала. Шагов тоже не стало. Пол под ногами был, а шагов не было.
У последнего стеллажа она остановилась. Сняла очки, протёрла краем шали, надела снова. Корешки книг. Пыль. Тень от лампы.
А в проходе, прямо перед ней, стоял силуэт на двух длинных ногах. Высокий — ему пришлось согнуться под лепным потолком. Колени у ног были вывернуты назад, как у кузнечика. Он медленно наклонился к ней — так наклоняется человек, когда хочет расслышать шёпот.
Анна Сергеевна видела только книги.
Тук, — упала в ведро капля. Этот звук она ещё услышала.
Потом проход был пуст.
Очки лежали на полу, на шнурке. Стул у стола стоял отодвинутый, лампа горела. Папка лежала на месте, тесёмки — бантиком.
Капли падали в ведро — тук, тук, — и некому было их слушать.
Утром никто в посёлке не вспомнил, чьим почерком подписана папка. Никто не вспомнил, что в библиотеке была Анна Сергеевна.
Почти никто.
Библиотекарь — я
Отец пришёл со смены в восемь. Саша сидел за столом и делал вид, что ест кашу.
Отец сел напротив. Посмотрел на кеды у порога — мокрые от росы, в еловых иголках.
— Ты мне слово дал, — сказал он.
Саша молчал.
— Дал или нет?
— Дал. — Саша поднял глаза. — Пап. Кто он?
Отец долго смотрел в окно, на дорогу к сельсовету.
— Не спрашивай, — сказал он наконец. — Тогда и мне врать не придётся.
И ушёл за перегородку. Кровать скрипнула и затихла. Но Саша знал: отец не спит. Лежит и смотрит в потолок.
В десять пятеро поднимались по лестнице клуба. Библиотека была на втором этаже, над фойе, и лестница пахла мастикой и старой бумагой. Ира шла первой: папку обещали ей.
За столом библиотекаря сидел Василий Фомич — круглый, лысоватый, в чёрных нарукавниках, как у бухгалтера. Перед ним лежали стопки формуляров. Он раскладывал их по ящичкам и шевелил губами.
— Здравствуйте, — сказала Ира. — А Анна Сергеевна скоро придёт?
— Кто? — Василий Фомич поднял голову.
— Анна Сергеевна. Библиотекарь.
— Библиотекарь — я. — Он хлопнул ладонью по стопке. — Пятнадцатый год. И клуб на мне, и кино, и книжки. Вторую ставку с шестидесятого года обещают.
Ира посмотрела на Сашу. Саша посмотрел на Ирин рукав: она уже теребила край.
— Она мне папку обещала, — сказала Ира. — Краеведческую. Про дом физиков.
— Папку?.. — Василий Фомич нахмурился и выдвинул ящик стола. — А. Эту, что ли?
Папка была картонная, тесёмки завязаны бантиком. На обложке круглым ровным почерком: «Для Гвоздикиной И. и её друзей».
— Сам, видать, собирал, — сказал Василий Фомич. — Не помню когда. Замотался совсем. — Он потёр висок. — Голова с утра гудит. Будто уши заложило.
Ира попросила свой формуляр. Он искал его долго, перебирал карточки толстыми пальцами. Нашёл, протянул.
Все записи были одной рукой — тем же круглым почерком, как в прописи. «Кортик». «Два капитана». И последняя, субботняя: «29.06. Краеведческая папка — отложить до 1.07».
— Это ваш почерк? — спросила Ира.
Василий Фомич взял формуляр и отодвинул подальше от глаз.
— Мой. Чей же ещё. — Он помолчал. — Хотя у меня буквы скачут, как блохи. А тут — как в прописи. Практикантка, может, весной была…
Он снова потёр висок и замолчал.
В графе «Библиотекарь» было пусто.
— Можно, я его возьму? — спросила Ира.
— Бери, — махнул рукой Василий Фомич. — Заведу новый.
Надя тем временем ушла в дальний конец зала. Там, под подоконником с геранью, стояло ведро, на дне — вода. А на крашеном полу между стеллажами темнели четыре круглые вмятины. Глубокие, острые, как от лыжной палки.
Такие же они видели в доме физиков в тот день, когда пропал Юра.
Надя присела и тронула одну пальцем.
— Оно было здесь, — сказала она тихо. — Ночью. Пришло на капли.
Саша подошёл к столу. Сбоку, на промокашке, лежали очки на шнурке.
— Чьи-то, — сказал Василий Фомич, заметив его взгляд. — Утром на полу нашёл. Не мои: я без очков вижу.
Он смахнул их в нижний ящик. Там уже лежали чьи-то варежки, детский совок и одна галоша.
На крыльце клуба Саша раскрыл «Дневник пропавших» и вывел на четвёртой странице: «АННА СЕРГЕЕВНА БЕЛОВА. Библиотекарь. Очки на шнурке. Почерк круглый. Обещала папку». Потом открыл обложку и поставил на карте четвёртый крестик — у клуба.
— Её не помнит никто, — сказала Ира. — Как Юру.
— А мы помним, — сказал Дима. — Мы-то почему?
Ответа не было. Была только папка. Ира прижимала её к груди обеими руками, будто папку тоже могли стереть.
Он не утонул
Папку развязали в штабе. Ира — осторожно, двумя пальцами, будто бантик ещё мог что-то сказать.
Внутри было немного. Фотография дачи с мезонином: штакетник, на крыльце женщина в соломенной шляпе. На обороте тем же круглым почерком: «Дом физиков, до 1941 г.». Снимок шестидесятого года: у ворот грузовик, люди в белых халатах несут ящики. Лиц не разобрать — одни халаты. На обороте: «1960. В доме — институт. Какой — не указано».
Надя держала этот снимок дольше всех. Потом положила его лицом вниз и ничего не сказала.
В самом конце лежал конверт. На нём тот же почерк: «Пете Л. Если захочет».
Петя открыл его сам. Внутри была вырезка — пожелтевшая, сложенная вчетверо.
«ТРАГИЧЕСКИЙ СЛУЧАЙ. 12 августа на Ладожском озере утонул кузнец посёлка Васкелово С. Логвиненко. Поиски результатов не дали, тело не найдено. Товарищи по работе выражают глубокое соболезнование семье».
Петя прочитал два раза. Сложил вырезку по старым сгибам. Встал и вышел из сарая.
Никто его не остановил.
Вернулся он через двадцать минут, запыхавшийся, с коричневым фибровым чемоданом. Поставил его на ящик и щёлкнул замками.
— Мамка на ферме, — сказал он, ни на кого не глядя. — Всю ночь у окна просидела. А утром ушла на дойку, будто ничего не было.
В чемодане лежали свёрнутые синие листы — чертежи на синьке. Огромное кольцо, обмотанное проводом, сбоку и в разрезе. В углу каждого листа — «п/я 14». И слово, обведённое карандашом по три раза: «катушка». Под чертежами — письма. Без конвертов.
— «Валя, они говорят, резонанс оживляет материю, — прочитала Ира вслух. — Я кую им детали и не понимаю, что кую…»
— Он не утонул, — сказал Петя. Голос у него был ровный и чужой. — Он туда ходил. В дом физиков. Два года ковал им детали. Я это в кузнице нашёл, под верстаком, когда мамка сказала — утонул. И спрятал. И молчал.
— Почему? — тихо спросила Ира.
— Потому что тогда он утонул бы по-настоящему. — Петя сжал гайку на шнурке так, что побелели пальцы. — А так я просто не знаю, где он.
Дима полез в карман и достал сложенную накладную — он носил её с собой с субботы.
— «Груз — катушка, — прочитал он. — Одно место, шестьсот сорок кило. Получатель — п/я 14». Четвёртое августа. — Он посмотрел на вырезку. — А тут — двенадцатое.
— Через восемь дней, — сказала Ира.
Стало тихо. Только где-то над головой, в сене, шуршала мышь.
Саша смотрел на чертежи, на накладную, на вырезку.
— Мой отец оттуда ящики носил, — сказал он. — Твой, — он кивнул Диме, — катушку принял. Твой, — Пете, — ковал. Всё туда. Всё — в дом физиков.
Потом он сказал то, чего сам от себя не ждал:
— Нам нужен взрослый. Один. Который поверит.
В первый же день, на этом самом месте, они решили: взрослым — ни слова. С тех пор пропали трое.
— Мама, — сразу сказала Ира. — Она учитель. Она слушать умеет.
— Зайцев, — сказал Дима. — Он милиция. Пусть хоть протокол напишет. Протокол — бумага, его не сотрёшь.
— Сотрёшь, — тихо сказала Надя. — Всё сотрёшь.
Спорили до обеда. Потом Саша захлопнул чемодан, сунул под мышку «Дневник пропавших» и встал.
— Ладно. Идём. Сегодня, пока не струсили.
Нас было шестеро, мама!
Галина Андреевна пришла из школы в четыре. От неё пахло масляной краской: летом учителя красили парты. Она сняла косынку, вымыла руки и села перебирать клубнику для варенья.
Ира привела всех. Пятеро встали посреди кухни, как у доски.
— Мам, — сказала Ира. — Только не перебивай. Пожалуйста.
Мама посмотрела на них по очереди — так она смотрела на класс перед контрольной — и кивнула.
Ира рассказывала. Про Юру. Про тётю Тоню за стеклом. Про путейца Зуева и рыжую пыль у стрелки. Про товарища из Ленинграда, который ночью сорвал печать в доме физиков и унёс из подвала что-то тяжёлое. Про Анну Сергеевну и очки на полу.
Говорила по порядку, с числами, как отвечала у доски. Только рукав теребила всё сильнее.
Мама не перебила ни разу. Когда Ира кончила, она вытерла пальцы о фартук и протянула руку:
— Покажи.
Ира положила на клеёнку снимок — тот, что папа сделал у забора Буровых двадцатого июня. Пятеро в ряд. Между Сашей и Димой — трава и тень от столба. Сашина рука согнута, будто обнимает кого-то за плечи, — а обнимает воздух.
— Пятеро, — сказала мама. — Я помню, как папа вас снимал. Вы ещё спорили, кому с краю стоять.
— Нас было шестеро, мама!
— Ирочка. — Мама взяла её за руку. Ладонь у неё была прохладная и пахла клубникой. — Я в этой школе двенадцать лет. Всех своих помню, по фамилиям, с первого класса. Ветровых у меня не было. Никогда.
Она потрогала Ире лоб — так проверяют, не перегрелся ли ребёнок на солнце.
— А Анна Сергеевна? — сказала Ира. — Белова? Ты у неё книги брала, про цветы. Она тебе их откладывала.
Мама нахмурилась. Пальцы её замерли над миской.
— Белова, — повторила она. — Белова…
Лицо у неё стало растерянное — как у человека, который вошёл в комнату и забыл зачем.
— В библиотеке Василий Фомич, — сказала она. — Всегда был Василий Фомич.
И снова взялась за ягоды. Перебирала теперь быстро-быстро, не глядя.
— А теперь ты мне ответь, — сказала мама, не поднимая головы. — Ты ночью уходила из дома?
Ира молчала. Это и был ответ.
Мама встала. Она стала очень спокойная — такой Ира боялась её больше всего.
— Ребята, по домам, — сказала она учительским голосом. — Спасибо, что зашли.
Мальчишки и Надя ушли тихо, гуськом. Мама дождалась, пока стукнет калитка.
— То зеркало разбиваешь, — сказала она. — То по ночам бегаешь. Теперь сказки про библиотекаршу. — Голос у неё дрогнул. — К дому физиков — ни ногой. Слышишь? Это не игрушки. Там режимный объект. Там за такое…
Она осеклась.
— Мам, — сказала Ира. — А ты откуда знаешь, что режимный?
— Все знают, — сказала мама и отвернулась к плите. — В девять чтобы была дома. Я проверю.
Ира стояла у окна и смотрела, как Саша уводит ребят по улице, ни разу не оглянувшись.
Мама не поверила. Хуже: мама испугалась.
Проба. Юрий Ветров
Вечером в штабе Дима залез на ящик и сложил ладони рупором.
— «Внимание, Васкелово! — Он хотел, как Юрка, — звонко, с хрипотцой. — За барабанами…»
И замолчал.
— Ты чего? — спросил Петя.
Дима слез с ящика. Лицо у него стало белое.
— Я не помню, как он это говорил, — сказал Дима и сглотнул. — Слова помню. А голоса нет. Будто кто-то звук выключил. Как в кино, когда плёнка рвётся.
Все замолчали. Каждый сейчас пробовал про себя. Саша вспоминал Юркин смех — и слышал свой собственный. Ира вспоминала, как Юрка говорил «Проба!» перед каждой записью, — и не могла понять, высокий у него был голос или низкий.
— Он картавил? — тихо спросила Надя. — Или нет?
Никто не ответил. Никто не был уверен.
— Мы тоже забываем, — сказала Ира. — Не только взрослые. Мы тоже.
Она первая взяла себя в руки.
— Записываем. Всё, что помним. Сейчас, пока помним.
Саша поставил на ящик «Яузу» и заправил чистую катушку. Старую, с Юркиным ритмом, он хранил в жестянке, завёрнутой в полотенце, и трогать её не стал.
— Погодите, — сказал он вдруг. — Я сейчас.
До Ветровых было пять минут бегом. Тётя Нина снимала с верёвки бельё.
— Тёть Нин, можно я палочки возьму? Те, на гвозде.
— Бери, Сашенька, — сказала она. — Чьи они — не знаю. Всё выбросить хочу, и рука не поднимается.
Палочки Саша положил на ящик, рядом с микрофоном. Ира нажала «запись», наклонилась к микрофону и начала так, как всегда начинал Юрка:
— Проба. Юрий Ветров. Первое июля.
Потом говорили по очереди. Саша — про шестьдесят восьмой год: как после маминых похорон Юрка сидел на заборе и стучал по штакетнику, пока Саша не засмеялся. Дима — про то, как Юрка врал, что видел Гагарина живьём, и про мамкины мандарины на Новый год. Петя — что Юрка единственный никогда не дразнил его гайкой. Ира — про его мечту крикнуть перед первой песней: «За барабанами — Юрий Ветров!»
Надя не говорила. Надя рисовала: кудрявого мальчишку с палочками. Лицо у неё не получалось — она стирала его и рисовала снова.
Дима взял с ящика палочку, чтобы покрутить, — и замер.
— Есть, — сказал он шёпотом. — Слышу. «Проба!» — звонко так, и на конце петух. У него же голос ломался всю весну!
Он положил палочку — и лицо у него погасло.
— Опять нету.
Взял снова. Голос вернулся.
Ира записала в блокнот и подчеркнула: «Вещь держит память. Пока держишь — помнишь».
— Палочки остаются в штабе, — сказал Саша. — И никому.
Он открыл «Дневник пропавших» на карте. Надя заглянула через плечо, взяла карандаш и молча обвела все четыре крестика. Юра — дом физиков. Тётя Тоня — дом Синицыных. Зуев — тупик. Анна Сергеевна — клуб.
— Они все вокруг него, — сказала Надя. — Как круги на воде, когда бросишь камень.
Карандаш остановился на доме физиков.
— А камень — вот.
Здравствуй, Надя
Надя пришла домой в десятом часу. Бабушкин дом стоял у самого леса, и белая ночь пахла там смолой и сыростью.
У калитки, в тени ёлок, стояла чёрная «Волга». Без фар, с выключенным мотором — как в ельнике у дома физиков.
На кухне горел свет. За столом, на маминой табуретке, сидел гость.
Тот самый. Тёмно-серый плащ висел на гвозде у двери. Гость пил чай из маминой чашки с синей каёмкой. Бабушка подкладывала ему варенье, а он благодарил и не ел.
— А вот и Надя, — сказала бабушка. — Поздоровайся, внученька. Сослуживец мамкин, из Ленинграда.
— Здравствуй, Надя, — сказал гость.
Голос был сухой и вежливый. Надя его узнала: вчера она слышала его из-под окна сельсовета, сидя в крапиве.
Левая рука гостя лежала на клеёнке. Металл, винты, крюк. И Надя услышала, как она звенит — тихо-тихо, будто связка ключей в чужом кармане.
— Так когда, говорите, Татьяна приедет? — спросил гость.
— В субботу, если отпустят, — сказала бабушка. — В эти выходные не смогла, на работе завал. А вам она зачем?
— Старые дела. — Гость поставил чашку на блюдце без звука. — Передайте, что заходил знакомый по работе. Она поймёт.
Он встал и снял с гвоздя плащ. У двери остановился и коснулся протезом косяка. Металл тихо стукнул о дерево.
— Спокойной ночи, Надя, — сказал он. — Лампу на ночь не гаси.
Дверь закрылась.
— Вежливый какой, — сказала бабушка. — Сразу видно — городской.
Надя стояла посреди кухни и прижимала блокнот к груди обеими руками.
Про лампу она не говорила никому.
Лица у неё не было
Ночью Надя не спала. Лампа горела, как всегда.
Она открыла блокнот, чтобы нарисовать гостя, пока помнит его лицо, и стала листать блокнот с начала — искать, не остался ли где чистый лист.
Мама учила её ставить под каждым рисунком число. Надя ставила всегда.
Сосны. Бабушкины руки. Сороки на заборе. А потом, в середине июня, — то, чего она не помнила.
Дверной проём, и в нём — две тонкие ноги, коленями назад. «14.VI».
Витрина сельпо, а в ней — плоская серая фигура без кистей. «17.VI».
Сутулая куча хлама выше человека, и в глубине её — искра. «20.VI».
Тогда ещё никто ничего не видел. Тогда ещё был Юра.
Надя крутила кончик косы. Свои рисунки она помнила все — где сидела, каким карандашом, что было потом. Все, кроме раздевалки с зеркалом. И этих.
Надя перевернула страницу.
Там стояла женщина в белом халате, руки в карманах. Так стоят на платформе, когда ждут поезд. Пуговицы, складки, туфли — всё было нарисовано старательно, Надиной рукой.
Лица у неё не было. Только чистая бумага.
И числа под рисунком не было тоже.
Продолжение — в серии 6.
Улика для подписчиков
Улика № 5. Читательский формуляр Ирины Гвоздикиной из библиотеки клуба. Все записи — одной рукой, ровным круглым почерком. Строка «Библиотекарь» пустая. Директор клуба Василий Фомич уверен, что выдавал книги сам.
Последняя запись — от 29 июня: «Краеведческая папка — отложить до 1.07». Формуляр — у Иры.
Приложение
